Старость - Симона де Бовуар

Пуассено старость уподоблена осени (к тому же сравнению прибегал Плутарх) — не как времени зрелой плодовитости, но как времени бесплодности; именно в этом качестве старость становится частью его судьбы, как он ее себе представляет:

«Если внимательно вглядеться во всё то время, которое природа отмерила человеку в этой жизни, станет ясно, что — как деревья, покрытые молодой листвой, и луга, в самом начале весны расцвеченные пестрым ковром первых цветов, куда больше радуют взор, чем тогда, когда, достигнув зрелости, эта нарядность постепенно сходит на нет, плоды теряют тот блеск, что некогда служил им украшением, травы, искрящиеся тысячью оттенков, готовятся увянуть, — так и в человеке. Осмелюсь сказать, ни один человек здравого рассудка не станет таким уж врагом самому себе, чтобы не признать: пора, когда в нас вливается и разливается природная сила, питающая бодрость и охоту ко всякому делу, — несравненно отраднее всех прочих».

Старость занимает важное место в трудах Ронсара. Под влиянием античных авторов и нравов своей эпохи он, как и многие, с отвращением описывает внешность старых проституток: «уродливая наружность» с зубами «гнилыми и черными», со «слезящимися глазами и сопливым носом». Он нередко обращается к теме скоротечности юности, за которой неотвратимо следуют печаль и безобразие.

Срывай, срывай отраду юной жизни!

Наступят скорбной старости часы —

Увянешь ты, как роза эта{41}.

Но он говорил и о собственной старости — с подлинной и пронзительной интонацией. Именно в конце жизни он достиг вершины своей славы и создал лучшие из своих произведений. И всё-таки он восставал против тяжести прожитых лет. Старость пришла к нему рано, и переживал он ее тяжело. В молодости он был красивым, привлекательным, прекрасным рыцарем. Но уже в 38 — пораженный болезнью, которую сам он принимал за разрушительное действие времени, — он выглядел как беззубый старик с седыми волосами; он жаловался на расстройства пищеварения, слабое кровообращение, бессонницу, приступы лихорадки:

Во мне лишь кости. Я теперь — скелет,

Лишенный нервов, мускулов и тела.

Я тот, кого стрела смертей задела,

Дрожащий от бессилия поэт{42}.

Он так и не смирился с этим — тем более что в нем продолжали жить потребность в движении и в любви. Артрит и подагра мешали ему заниматься физическими упражнениями; он становится раздражительным, нелюдимым, как сам полагал — из-за «Сатурна-врага», под знаком которого родился и который делал его

Озлобленным, подозрительным, грустным и меланхоличным.

Он считал себя проклятым звездами. После юности, проведенной с верой в торжество гуманизма, ему пришлось наблюдать крах своих надежд: Францию раздирала гражданская война; Варфоломеевская ночь случилась, когда ему было 48 лет. Он предельно искренен, когда пишет:

Истинное сокровище человека — ранняя юность.

А затем все прочие годы — лишь зимы.

Но и Агриппа д’Обинье не менее искренен, когда восхваляет прелести старости; он тоже уподобляет ее зиме — но это зима спокойного досуга, а не бесплодной стужи[88]. Его жизнь была бурной и полной приключений: он сражался, был ранен, сидел в тюрьме, брал города и вынужден был их сдавать; он прошел через тяжелые испытания и горькие разочарования. Он любил и потерял первую жену. В 70 лет он был бы не прочь вновь взяться за оружие, чтобы защищать с протестантами Ла-Рошель. Но его помощь не приняли, и тогда он уединился в своем замке вместе с возлюбленной новобрачной Рене Бурламакки. Она была женщиной 50 лет, образованной и глубоко преданной ему. Жизнь сельского дворянина-гуманиста, принимавшего у себя знатных гостей, пришлась ему по вкусу. В зиме своей жизни он увидел мирную пристань — и воспел ее в стихах:

Уж реже радости, но и печали реже,

Смолк соловей, но слух сирены уж не нежат,

И срок прошел на сбор и ягод и цветов.

Надежда уж не так обманчива бывает.

Зима богата всем. И старость наступает.

Пора вкушать плоды, забыться от трудов{43}.

Но ни Ронсара, ни Агриппу д’Обинье искренность не избавила от клише. Только один писатель в этом столетии сумел принципиально от них отказаться — и это Монтень. Он размышлял о старости, исходя исключительно из собственного опыта, как если бы никто другой до него о ней и не говорил. В этом заключается источник его глубины: в прямом, требовательном взгляде на ту реальность, которую обычно стараются сокрыть. Античность воспевает старость, но при этом делает из стариков карикатуру. Монтень же не смеется над старостью, но и не превозносит ее. Он добивается правды, хотя и не считает, что старение его обогатило. Против морализаторского оптимизма Платона и Цицерона, против претензий стариков на мудрость Монтень выдвигает собственное свидетельство. Ему чуть больше 35 лет, когда он пишет, размышляя о своей жизни до 30: «Что до меня, то я с полной уверенностью могу сказать, что с этого возраста мой дух и мое тело больше утратили, чем приобрели, больше двигались назад, чем вперед. Возможно, что у тех, кто умеет хорошо использовать свое время, знание и опыт растут вместе с жизнью, но подвижность, быстрота, стойкость и другие душевные качества, непосредственно принадлежащие нашему существу, более важные и основные, слабеют и увядают»{44}.

И далее: «За этот длительный промежуток времени я успел постареть, но мудрости во мне, разумеется, не прибавилось даже на самую малость. Я тогдашний и я теперешний — совершенно разные люди, и какой из нас лучше, я, право, не взялся бы ответить. Если бы мы шли прямым путем к совершенству, старость была бы и лучшей порой человеческой жизни. Но наше движение — скорее движение пьяницы: шаткое, валкое, несуразное, как раскачивание тростинки, колеблемой по прихоти ветра».

В третьей книге, написанной позднее, Монтень по-прежнему предпочитает юность тому возрасту, который сам уже считал старостью. Он считает, что никак не продвинулся — возраст принес с собой одни убытки: «И вообще, я не выношу тех приступов раскаяния, которые находят на человека с возрастом. Тот, кто заявил в древности, что он бесконечно благодарен годам, ибо они избавили его от сладострастия, держался на этот счет совсем иных взглядов, чем я: никогда я не стану превозносить бессилие за все его мнимые благодеяния… В старости мы лишь изредка предаемся любовным утехам, и после них нас охватывает глубокое пресыщение; тут совесть, по-моему, ни при чем; горести и слабость навязывают нам трусливую и хлипкую добродетель. Мы не должны позволить естественным изменениям брать верх над нами до такой степени, чтобы от этого страдали наши умственные способности. Молодость и ее