Старость - Симона де Бовуар

из таких женщин действительно оказалась помехой в его любовных делах. Для поэтов дуэнья — фигура двусмысленная и отталкивающая: ее упрекают то в том, что она сводничает, то в том, что мешает любви.

Больше прочих достанется бывшей проститутке. Если она всё еще претендует на любовь, то вызывает отвращение; если же ударяется в благочестие — ее обвиняют в лицемерии. Дю Белле также написал жестокое и реалистичное стихотворение о престарелой римской куртизанке. Она рассказывает о своей жизни, об угасании красоты, о бедности и болезни:

Дама, о старость,

Как почка в камнях,

Подагра в ногах и рубцы на руках.

Тем не менее поэт обрушивается на нее с обвинениями:

Ты сводня и колдунья,

Ханжа и лицемерка.

Не кроется ли за этим поэтическим остервенением против престарелых проституток сексуальная озлобленность? Можно предположить, что так оно и есть. Во всяком случае, стоит отметить, что любовь в старости — будь то мужская или женская — вызывает отвращение. Но если речь идет о мужчинах, то осуждению в литературе подвергаются богачи, покупающие удовольствия за золото; а вот среди женщин травят тех, кто опустился на самое дно, кто продает свое тело. И если в первом случае о причинах этого презрения догадаться нетрудно, то во втором они куда менее очевидны. Вполне ясно, что связано это с какого-то рода фрустрацией.

Античность и фольклор часто усматривают в старой женщине ведьму: Рабле изображает сивиллу из Панзуста, она «старушонка, жалкая, бедно одетая, изможденная, беззубая, с гноящимися глазами, сгорбленная, сопливая, на ладан дышавшая».

Наконец, пожилую женщину уподобляют смерти. Сигонье[86] пишет:

Дышащая мумия,

В глазах ее безумие.

Видна вся анатомия

Клиентки крематория.

Портрет живой смерти, портрет мертвой жизни,

Зловонная падаль, лохмотья из гроба,

Исклевана вороном злая утроба…

Нечасто в XVI веке можно услышать голос в защиту старости. Тем не менее Пьер Ле Луайе — наряду с одой, в которой он говорит о том, сколь позорно любить старуху, — пишет пронизанные сочувствием к женской старости строки:

На яблоко старость похожа:

Сладка и целительна тоже.

Яблоко тем совершеннее, чем оно морщинистей; то же и со старой женщиной. Франсуа Юло «беззубую, жалкую и несчастную старуху» противопоставляет «старой даме чести»,

…чьи несравненные черты

Достойны юной красоты,

Пред ней главу мы преклоняем,

За добродетель почитаем.

Но Юло лишь хотел отделить пожилую даму высокого круга от презренного стада старух, запятнанных либо дурной репутацией, либо нищетой. Только один автор по-настоящему встал на защиту пожилых женщин — Брантом в своих «Жизнеописаниях галантных дам». То, что они всё еще могут получать удовольствие от любви, он считает нормальным и утверждает, что некоторые остаются прекрасными и любимыми и после 70 лет.

Если пожилую женщину покрывают позором поэты, то старика-мужчину высмеивает комический театр. Мы уже видели это у Аристофана и Плавта: комедия отказывает старику в его субъектности; он предстает как другой, с которым зритель не отождествляет себя, а, напротив, смеясь, рвет с ним всякую связь. Представляя на сцене стариков-шутов и отводя им важные роли, комедия дель арте продолжает традицию, возникшую в поздней Античности и сохранившуюся вплоть до Средних веков. Уже в III веке Юлий Поллукс в «Ономастиконе» составил перечень масок, использовавшихся в трагедии и комедии. Среди них две маски глубоких стариков: «Первый — самый старый; у него полностью выбритая голова, мягкие брови, длинная борода, впалые щеки, потупленный взгляд, белая кожа и радостное выражение лица. Второй более тощий, с более напряженным и печальным взглядом; он слегка бледен, с длинной бородой, рыжими волосами и расплющенными ушами». Есть и вторая пара, которую Поллукс относит к другой категории: «Главный старик — с венцом из волос вокруг головы, с орлиным носом, вытянутым лицом и приподнятой правой бровью. Другой — с веерообразной длинной бородой, с таким же венцом из волос, с густой растительностью на лице; не поднимает бровей; медленно осматривается».

Поллукс приводит также три маски старух: толстую и снисходительную; «волчицу», то есть старую сводню с приплюснутым носом и двумя коренными зубами на каждой челюсти; наконец, любовницу, пытающуюся добиться брака.

В комедии дель арте представлены два персонажа-старика: Панталоне и Доктор. Первый самый важный. Это торговец, отошедший от дел; иногда он богат, иногда беден, бывает то отцом семейства, то старым холостяком, но всегда безмерно скуп, как Эвклион из «Клада» Плавта. Кроме того, он всегда влюблен. На гравюре 1577 года Панталоне изображен долговязым исхудавшим стариком с остроконечной бородой и огромным эрегированным фаллосом — этот атрибут входил в традиционный сценический костюм Панталоне. При этом он раздражителен, страдает от подагры и катара. Он пытается соблазнить молодых женщин золотом. Его разыгрывают дети, обводят вокруг пальца служанки, его жена — если таковая имеется — изменяет ему, а кокетки без труда вводят в заблуждение. Он воображает себя мудрецом: раздает советы, произносит высокопарные речи, лезет в государственные дела. Он настолько надоедлив, что его избивают, лишь бы он замолчал. На гравюрах видно, как актеры противопоставляли его приступам старческой немощи внезапные вспышки подвижности. У этого персонажа были разные имена в разных областях Италии: Панкрасий, Кассандр, Дзанобио. Во Франции он воплотился в Готье-Гаргиля и Жакмена-Жадо.

Другой старик — Доктор: толстый, туповатый педант, член всех мыслимых академий. Пожилой человек теперь уже не только тот, кто захватил богатства, но и — этот образ появляется здесь впервые — тот, кто воображает себя хранителем знания. Из-за этого он выглядит особенно жалко, поскольку на деле Доктор невежествен, без конца несет чепуху, целыми днями коверкает греческие и латинские цитаты. Его также зовут Балоардо, то есть простофиля. Он друг Панталоне и точно так же, как и тот, одновременно скуп и похотлив. Над ним смеются все.

На сцене появляется лишь один персонаж пожилой женщины — сводня. Честная старуха, утратившая привлекательность, но так и не получившая никакой власти, — ни объект, ни субъект: ее как бы и не существует. Жены — женщины средних лет, и их роли второстепенны: они сопровождают пожилых мужей, наблюдают за ними или обуздывают их прихоти. Куртизанка, сумевшая разбогатеть и ни от кого не зависящая, состарившись, пускает в ход опыт и преследует собственные цели: хочет богатства. Она автономна, она субъект. Однако при этом она безынтересна, ведь, в сущности, она всего лишь средство, стереотипный образ.

Мужчины в преклонном возрасте тоже изображаются предельно условно. Комедия дель арте мало что говорит нам о нравах эпохи: она лишь раз за разом использует в однотипных интригах традиционные «маски», унаследованные от прошлого, — и роли их заранее заданы.

Немногим больше оригинальности и в «Клиции», где