Старость - Симона де Бовуар

Бедствующие старики пострадали еще больше. Зато в буржуазной среде, напротив, старость обрела высокую ценность. Мы уже видели, что в Средние века семья как таковая не идеализировалась; но у средних классов, из которых происходили пуритане, она стала объектом почитания. Старик становился символом и воплощением семьи: его уважали. Уже в XVI веке родители требовали от детей строгого повиновения; им навязывали браки: случалось, что пятилетнего мальчика женили на трехлетней девочке. В эпоху елизаветинской драмы молодежь боролась за свободу выбирать супруга. Но в пуританской среде того времени принцип авторитета был утвержден яснее и строже, чем когда-либо прежде. В 1606 году англиканская конвенция приняла идею французского мыслителя Жана Бодена, чье сочинение тогда только что перевели: отцы должны обладать правом жизни и смерти в отношении своих детей. Пуритане утверждали: как государь должен быть отцом своих подданных, так и глава семьи должен обладать над ней суверенной властью. Проповеди о домашнем управлении и почитании старших стали весьма распространены. Старики, как считалось, освободившись от страстей, почти естественным образом воплощали аскетический образ жизни, который пуритане предписывали всем: они служили примером для подражания. И поскольку успех воспринимался как знак божьей благодати, долголетие считалось залогом добродетели. По всем этим причинам пуритане относились к старикам с глубоким почтением. Придя к власти, они попытались навязать свою мораль всей стране: в частности, закрыли театры, которые считали местом разврата.

Реставрация сыграла против них. Вновь открывшиеся театры стали целым событием: именно тогда на сцену впервые вышли актрисы, исполнявшие женские роли. Драматурги, писавшие для театра в течение тридцати лет, и зрители, аплодировавшие им, принадлежали к узкому кругу дворянства. Эти аристократы с презрением растоптали буржуазные ценности, которые некогда воспевали пуритане. Их театр, жесткий и циничный, насмехался над добродетелью во всех ее проявлениях. На старость он обрушивался с особой яростью.

В елизаветинских пьесах молодежь боролась за свободу, а пожилые люди изображались одновременно с оттенком и симпатии, и иронии. К концу XVII века появляется множество комедий, посвященных разрыву поколений. Одна из наиболее показательных — «Любовь за любовь» («Love for love») Конгрива. У влюбленных Валентина и Анжелики есть старики: у одного — отец, у другой — дядя, одновременно отвратительные и смешные. Форсайт[106] — «невежественный, мрачный, суеверный», воображает себя знатоком астрологии и хиромантии и без конца изрекает напыщенные пророчества. Его молодая жена ему неверна. Его племянница грубо вываливает на него всю правду и откровенно над ним насмехается. Что касается сэра Сэмпсона, то он жестокий и бездушный отец: чтобы наказать Валентина за расточительность, он требует, чтобы тот отказался от наследства в пользу младшего брата Бена, моряка, недавно вернувшегося домой. Он согласится погасить долги старшего сына только при этом условии. Валентин вынужден уступить: ему срочно нужно погасить долги, без уплаты которых он не сможет жениться на Анжелике. Тем не менее он сильно ссорится отцом, обвиняя его в скупости и бессердечии. Тот отвечает ему с невероятным высокомерием: «Да я могу вести себя как хочу, черт возьми! Ты же моя собственность. Ведь я породил тебя. А мог не родить — мне было дано это решать»{50}. В довершение всего он сам пытается жениться на Анжелике. Та делает вид, что соглашается, и ловко устраивает всё так, что отец оплачивает долги сына, притом Валентин сохраняет право на наследство. После этого она смеется ему в лицо: «Я всегда любила вашего сына и ненавидела вас за черствость… У вас столько же пороков, сколько у него добродетелей, и я затрудняюсь сказать, что меня больше радует — наше с ним счастье или возможность вас проучить». Валентин вторит ей, торжествуя над поражением отца. Эта схема повторяется во многих пьесах: молодой человек, чье превосходство раскрывается в первых четырех актах, торжествует в пятом. Традиционная враждебность к «унылой старости» достигает невиданной прежде остроты. Сыновья и дочери громко заявляют о своем бунте. Они отрицают все моральные и социальные ценности, некогда навязанные пуританством.

* * *

Население Европы XVIII века увеличивалось и молодело благодаря улучшению санитарных условий. Одно исследование, проведенное в Вильнёв-де-Ривьер, в Комменже, показывает, что после 1745 года среди молодежи смертность, составлявшая прежде от 15 до 20 человек в год, упала до трех или четырех. В то же время улучшение материальных условий способствовало увеличению продолжительности жизни. Если до 1749 года восьмидесятилетние старики и тем более столетние встречались крайне редко, то позже их число заметно возросло. Однако этот прогресс почти что не затрагивал непривилегированные слои общества. В 1754 году один английский автор, говоря о французских крестьянах, отмечал: «Это люди, которые начинают чахнуть уже к 40 годам, потому что их изнурительный труд не сопровождается соответствующим восстановлением сил». Англичанин, путешествовавший по Европе в 1793-м, отмечал: «Несмотря на болезни, порожденные чревоугодием, праздностью и пороком, они[107] живут на 10 лет дольше людей низшего сословия, поскольку те изнашиваются еще до старости от работы, нужды, усталости и потому, что бедность не позволяет им удовлетворить даже самые насущные потребности». Там, где угнетенные таки доживали до старости, она почти неизбежно вела к нищете. В Центральной Европе группы взаимопомощи существовали уже с XIV века. Во Франции их деятельность оставалась подпольной и затрудненной: закон Ле Шапелье запретил любые профессиональные объединения. Да и средства их были слишком скромными: старик, которого не содержала семья, мог рассчитывать лишь на ту помощь, которую оказывала церковь.

В Англии обществам взаимопомощи дали название amicales. Во второй половине XVIII столетия возникновение сентиментализма, повлиявшего на всю европейскую мысль, вызвало сочувствие к бедствующим. То, что ответственность за нищенство лежит не на самом бедняке, а на обществе, становилось всё яснее. Закон 1782 года разрешил приходам объединяться в союзы для сбора и распределения налога на помощь бедным. Государство как бы признавало за каждым человеком право на существование[108]. Как раз эту идею утвердили в 1785-м магистраты, собравшиеся в Спинхемленде: если человек не может заработать себе на жизнь трудом, общество обязано обеспечить ему средства к существованию. Реформация системы государственной помощи двигалась в этом же направлении: страдания инвалидов и стариков были несколько смягчены. В то же время множились рабочие коалиции, которые не только боролись против произвола работодателей, но и стремились создать системы взаимопомощи на случай безработицы и болезни.

В привилегированных слоях общества общим смягчением нравов воспользовались старшие мужчины. Благодаря техническому прогрессу материальная жизнь во Франции и по всей Европе стала удобнее и требовала меньше физических усилий: путешествия, например, уже не были столь изнуряющими. Социальная жизнь,