Старость - Симона де Бовуар

ставшая более сложной, предъявляла требования к уму, к опыту и всё меньше — к физической выносливости; Мориц Саксонский одержал победу при Фонтенуа, несмотря на мучительную подагру. Период активной жизни стал длиннее. Шестидесятилетние продолжали участвовать в общественной жизни: они посещали театры, бывали в салонах. Как и в прошлом столетии, хорошая память делала их особенно приятными собеседниками. Когда Фонтенелю было уже за 90, молодые люди с восхищением слушали его рассказы. Когда он говорил: «Я был у мадам де Лафайет, когда туда вошла мадам де Севинье», — казалось, что с ними беседует призрак прошлого, и это вызывало восторг. Никого особенно не удивляли браки пожилых мужчин с гораздо более молодыми женщинами, как это случилось, например, с Мармонтелем или Мариво. Поднимающаяся буржуазия создала для себя идеологию, наделившую старость новыми признанием и уважением.

Особенно в Англии технологический прогресс повлек за собой рост промышленности, финансов и торговли. Богатый и могущественный, новый класс с гордостью осознал свое положение и выковал мораль, соответствующую его интересам. В Лондоне уже к концу XVII века начали множиться общества, клубы, кофейни — их было более 3000, — где в беседах постепенно формировался образ нового человека. Можно сказать, что его крестными отцами стали Стил и Аддисон. The Tatler и особенно The Spectator ставили своей задачей перевоспитание человека прежней эпохи и продвижение человека нового типа: он воплотился прежде всего в образе торговца; он друг рода человеческого, авантюрист и герой нового времени — но герой мирный; вместо меча в руках он держит трость. Он избегает показной роскоши, прост в быту, стремится к пользе, а не к внешнему блеску. Он не любит суетного света, ведет уединенную жизнь, преимущественно в сельской местности. Для него мораль стоит выше искусства. Театр наглядно отразил эту перемену. В конце XVII века против театральной клики, державшей сцену, развернулась настоящая крестовая кампания нравственности. Пуританская суровость давно отошла в прошлое, и потому уже не возникало потребности бунтовать против нее: напротив, развязность популярных драматургов начала возмущать общественное мнение. Пастор, журналист и памфлетист Селлье написал против них памфлет, имевший большой успех. Это не помешало Конгриву через два года триумфально поставить «Так поступают в свете», но вскоре после этого он замолчал. Театр становится нравственным и сентиментальным: на сцене появились верные старые слуги, отцы и сыновья, взаимно любящие друг друга. Все персонажи вызывали сочувствие[109].

Те же тенденции распространились и во Франции. Новый человек — это философ, исповедующий светскую и гуманистическую мораль, наиболее влиятельным пропагандистом которой становится Дидро. Однако действительность XVIII века во Франции была мрачной и беспокойной: страну терзали беспорядки и конфликты, приведшие в итоге к революции. В эту эпоху возникает литература, изображающая человека с суровостью, а порой и с озлоблением: аббат Прево, Мариво, Лакло, Сад. Тем не менее буржуазия исповедует оптимизм. Она создает эмоциональную апологию Человеку, в котором видит собственное наиболее совершенное воплощение; человеческая природа признана хорошей, все люди — братья, каждый должен уважать свободу и убеждения своего ближнего. Новый нравственный императив звучит так: люби ближнего твоего, как самого себя — ради самого себя. А понятие «ближний» расширяется. XVIII век исследует время и пространство; теперь в центре внимания не один лишь цивилизованный взрослый человек. Появляется интерес к «дикарям». Руссо напоминает взрослым о ребенке, которым каждый из них сам некогда был, — и они узнают себя в этом образе. Матери начинают кормить грудью младенцев. Уже в начале века у телесных наказаний появляются противники, а в 1767-м применение розги официально отменяется. Роль ребенка в семье становится значительно более важной. Точно так же взрослые начинают узнавать себя в старике, которым им предстоит стать. Старик приобретает особую значимость, поскольку символизирует единство и преемственность семьи; семья — через передачу богатства — способствует его накоплению, оказываясь основой капитализма и одновременно царством, где расцветает буржуазный индивидуализм. Старея, глава семьи сохраняет за собой имущество и экономический престиж; уважение к нему принимает сентиментальный оттенок. Этот век действительно «чувствителен»; правду ищут сердцем. Добродетель возвеличивают; множатся нравоучительные рассказы — настоящие «трактаты человечности». С особым вниманием и сочувствием склоняются перед слабыми: перед ребенком, перед стариком. Современники Мармонтеля тронуты рассказами о его деревенском детстве. Он пишет о добрых бабушках: «И к 80 годам они были еще живы, попивали у камина вино и вспоминали былые времена». Изображенные Грёзом старики вызывают умиление. Старость Вольтера только усиливает его сияние; его называют «фернейским патриархом». С июля 1789 года по июль 1790 года во всех праздниках федерации старики пользовались особым почетом: именно они председательствовали на торжествах[110]. На празднике 10 августа 1793 года 86 стариков несли знамена 86 департаментов.

Эта сентиментальность имела и практические последствия. Поощрялось развитие «благотворительности»: сам термин был введен аббатом де Сен-Пьером для того, чтобы заменить религиозное понятие милосердия светским идеалом. Вся литература того времени уделяла большое внимание проблеме нищеты. Газеты открывали специальные рубрики, где приводили примеры благодеяний, «акты человеколюбия». В 1788 году список благотворительных обществ составил два больших тома. Особенно активны были женщины: они собирали пожертвования и распределяли помощь. Луи-Себастьян Мерсье описывает их, помогающих «восьмидесятилетним старцам, слепорожденным, роженицам» и другим несчастным. В 1786 году Филантропическое общество с гордостью заявляло о том, что оказало помощь более чем 814 беднякам.

На деле же филантропия служила прежде всего средством для достижения личного счастья. Идея о том, что нужно делать других счастливыми, дабы самому стать счастливым, бесконечно повторялась. Забота о собственном счастье становилась одной из главных забот буржуа: он надеялся достичь его через добродетель, через счастливую умеренность, через культивирование семейных и дружеских уз. Счастье понималось прежде всего как состояние покоя. Следовало остерегаться крайностей и ограничивать себя только мягкими, умеренными чувствами. Отсюда и представление о старости как о времени счастливом и даже образцовом: старик освобожден от бурных страстей, он пребывает в спокойствии, в мудрости. Отсутствие желаний ценилось выше, чем наслаждение земными благами. Жизнь, протекшая в равновесии, должна была завершиться в состоянии невозмутимости, в безмятежной эйфории.

Именно это утверждает, среди прочих, Бюффон: «Каждый день, когда я просыпаюсь в добром здравии, разве не наслаждаюсь я этим днем так же полно, так же ярко, как и вы? Если я подчиняю свои движения, свои желания, свои стремления лишь разумным велениям природы, разве я не столь же мудр, а может быть, и счастливее вас? И разве взгляд в прошлое, который вызывает лишь сожаление у старых глупцов, не дарит мне, напротив, наслаждения воспоминаниями, приятных картин, драгоценных образов, ничуть не уступающих вашим наслаждениям настоящего?»

Эти рассуждения не убеждают д’Аламбера: «Мы воспевали дружбу и старость; юности и любви