Старость - Симона де Бовуар

В итальянском театре происходит параллельная эволюция. Как мы уже видели, в XVI веке Панталоне был омерзительным стариком, всё еще бодрым и вожделеющим. К концу XVII века его образ изменился. Перруччи в 1699 году писал о нем: «Это дряхлый старик, который пытается подражать молодежи». Но уже в 1728 году Риккобони описывает его как «доброго отца семейства, человека, полного чести, крайне щепетильного в вопросах слова и строгого по отношению к своим детям». Он «суров внешне», он уже не скуп, а скорее не склонен к расточительству и, несмотря на свои достоинства, по-прежнему оказывается жертвой обмана.

Эта перемена особенно заметна в театре Карло Гольдони. Венеция, нравы которой он изображает, также переживала подъем буржуазии и ее ценностей. С XVI века морское могущество Венеции стало ослабевать: в конкуренцию вступили Османская империя, Испания, Дубровник. Венеция постепенно превратилась в крупный промышленный порт, где производили высококачественные шерстяные ткани. Однако знать считала такую деятельность унизительной; дворяне начали скупать земли в глубине материка и всё больше отдалялись от торговли. К XVIII веку аристократия сохраняла политическую власть, но существовала в основном благодаря тем богатствам, которые наживала купеческая буржуазия. Идеальным человеком считался честный, бережливый, деятельный купец: его добродетели были полезнее для города, для семьи и для него самого, чем любые дворянские титулы. Нобили живут расточительно и нелепо; купец же воплощает здравый смысл и прямоту. Его нравственный кодекс прежде всего связан с отношением к семье. Таковым было убеждение той буржуазной среды, к которой принадлежал и сам Гольдони.

Традиционно Панталоне изображается купцом. В начале своего творчества Гольдони, следуя традиции комедии дель арте, еще рисует его в рамках этого условного образа. Но уже в пьесе «Самодуры», гораздо более личной по тону, пожилой человек предстает в крайне неприглядном виде. Гольдони выводит на сцену сразу четыре воплощения Панталоне: четыре старика — мизантропы, деспоты, скряги, эгоисты, упрямцы; они придерживаются устаревших взглядов и на дух не переносят молодежь; они угнетают свою семью, лишая женщин и детей свободы выходить из дома, развлекаться, наряжаться. Один из них намеревается выдать дочь за сына другого старика, но оба запрещают молодым людям даже видеться до дня свадьбы. Тем не менее благодаря матери молодые находят способ встретиться.

С течением времени Гольдони всё больше стремится изображать венецианское общество таким, каковым оно было на самом деле, — и образ Панталоне постепенно сближается с идеалом буржуазного купца. Это уже не старик, а мужчина средних лет, сумевший разумно распорядиться своим состоянием, достойно прожить жизнь и способный давать здравые советы: Гольдони нередко делает его рупором собственных взглядов. В одной из лучших своих пьес — «Ворчуне-благодетеле» — он изображает фигуру отца с легкой иронией, но в то же время с глубокой симпатией. Жеронт — человек грубый, властный, с тяжелым характером; он никого не слушает, без ведома своей племянницы Анжелики решает выдать ее замуж за своего старого друга. Но в то же время он великодушен: щедро поддерживает семью слуги, готов погасить долги племянника. В итоге он всё равно осознает, что не может распоряжаться сердцем Анжелики, и разрешает ей выйти замуж за любимого.

Мы видим, насколько изменился образ старого зажиточного купца со времен Чосера. Тогда — и на протяжении последующих столетий — его богатство вызывало лишь зависть: его считали несправедливо привилегированным и мстили ему насмешками. Лишь в XVIII столетии более глубокое понимание экономических процессов позволило осознать, какую пользу он приносит всему обществу. Провозглашенный пуританами утилитаризм, признав за купцом такую роль, наделил его всеми положительными чертами. Особое уважение ему начинают оказывать в старости: его процветание становится знаком мудрости и добродетелей.

Нельзя сказать, что в отличие от своих предшественников авторы XVIII века избежали влияния эпохи. Однако, поскольку век этот благоприятствовал индивидуализму, новизне и бурному развитию идей, среди его представителей мы встречаем множество поразительно оригинальных писателей. Особое место среди них занимает Джонатан Свифт, перу которого принадлежит наиболее беспощадный из когда бы то ни было написанных портретов старости. Ему было 55 лет, он переживал трудный период своей жизни — окончание отношений с Ванессой, — когда работал над третьей частью «Путешествий Гулливера». В четвертой части, написанной раньше, он уже обрушился с яростной сатирой на весь человеческий род, изобразив его в образах еху. «Ненавижу и презираю животное, что зовется человеком», — писал он позднее Поупу. Он испытывал глубокое отвращение к женщинам; несколькими годами позже он сочинит свое знаменитое стихотворение «Дамский будуар» вокруг темы «Селия справляет нужду». Старость, в силу того что на словах ее принято было считать высшей и благороднейшей ступенью человеческой жизни, не могла не приводить Свифта в бешенство. К тому моменту он сам уже был в преклонном возрасте, страдал от болезней, и его собственная старость обернулась прискорбным физическим и моральным распадом: похоже, он предчувствовал это. Он не смог бы столь ярко и страшно изобразить бессмертных, которые на деле оказываются просто безнадежно состарившимися людьми, если б не был одержим кошмарами, в которых с ужасом угадывал свое будущее. Нет сомнений, что в последние годы жизни он сам в каком-то смысле превратился в омерзительного струльдбруга.

Когда Гулливер узнает, что некоторые жители Лаггнегга с рождения имеют на лбу черное пятно, отметину, свидетельствующую об их бессмертии, он приходит в восторг, воображая их счастливыми, освобожденными от страха смерти, преисполненными знаний, богатыми, беседующими друг с другом о высоких предметах; будь он на их месте, боролся бы с коррупцией и стремился к великим открытиям. Его собеседник отвечает, что везде в мире старики сохраняют вкус к жизни — за исключением этого места, где они своими глазами видят, какая участь их ожидает. «Вопрос, стало быть, не в том, предпочтет ли человек сохранить навсегда свежесть молодости и ее спутников — силу и здоровье, а в том, как он проведет бесконечную жизнь, подверженную всем невзгодам, которые приносит с собой старость. <…> Немного людей изъявят желание остаться бессмертными на таких тяжелых условиях»{52}. На практике уже к 30 годам струльдбруги становятся меланхоличными, а к 80 они целиком погружаются в уныние. Так, «они не только подвергаются всем недугам и слабостям, свойственным прочим старикам, но бывают еще подавлены страшной перспективой влачить такое существование вечно. Струльдбруги не только упрямы, сварливы, жадны, угрюмы, тщеславны и болтливы, но они не способны также к дружбе и лишены естественных добрых чувств, которые у них не простираются дальше чем на внуков. Зависть и немощные желания непрестанно снедают их, причем главными предметами зависти являются у них, по-видимому, пороки молодости и смерть стариков. Размышляя над первыми, они с горечью сознают, что