Старость - Симона де Бовуар

участи, которая ждала стариков после добровольного отказа от собственности: «Преступления, совершаемые с целью ускорить смерть родителей, находят свое оправдание, свое побуждение в тех обязательствах, которые влечет за собой передача имущества. Как только отец семейства отказывается от своих владений, он лишается всякой власти. Его начинают презирать, изгоняют из родного дома, швыряют из одного пристанища в другое, назначая ему ренту, которую часто не выплачивают, или обещая жилье, которого так и не предоставляют».

В статье, напечатанной Le Temps 5 августа 1885 года, Шервиль с горечью отмечал нищенское положение стариков, которых беспрестанно унижали, морили голодом и заставляли нищенствовать. Часто старик привязывался к своему внуку, но, подрастая, ребенок отдалялся от него — чтобы поступить, как остальные. Соблазн ускорить конец стариков, которые слишком дорого обходятся, замечал один журналист, очень велик.

Золя рассказывает об одной из таких мрачных драм в романе «Земля»; при его написании он опирался на очень серьезную документацию. Этот роман часто сравнивают[118] с «Королем Лиром», на которого сам Золя ссылается в своих рабочих заметках. Сквозь столетия Шекспир и Золя действительно описывают одну и ту же ситуацию. В начале романа старый Фуан собирает своих детей у нотариуса, чтобы разделить между ними земли, которые он уже не в силах обрабатывать. Дети яростно спорят о размере ренты, которую потребует их отец: «Жизнь стариков была подвергнута обсуждению вплоть до самых мелких подробностей, до самых незначительных расходов. Всё было взвешено и разложено по полочкам. Вычислили, сколько им потребуется хлеба, овощей и мяса… Раз уж не можешь работать, так надо умерить и свои желания»{53}. Наконец они соглашаются на определенную сумму. Старик сначала остается жить у себя вместе с женой. Дети выплачивают ему лишь крохотную часть ренты, на которую они договорились. Это приводит к страшной сцене между отцом и его младшим сыном Бюто; мать умирает от потрясения. Фуана уговаривают продать дом и перебраться к дочери; та начинает мелочно его притеснять. Подобно Лиру, он поочередно оказывается у каждого из своих детей — и везде несчастен. Проходят несколько лет жалкой жизни. Бюто завлекает его к себе в дом, надеясь выманить у него последние сбережения, и обращается с ним жестоко. В одной из сцен старик угрожающе поднимает руку — когда-то один этот жест приводил сына в ужас; но теперь Бюто перехватывает руку в воздухе, трясет отца и швыряет его на стул. Подобно старым гориллам, побежденным молодыми, старик ощущает полное крушение: потеряв физическую силу, он потерял и власть. Даже защита закона оказывается бессильной против грубой силы. Бюто удается отнять у него сбережения. Конфликт между отцом и сыном достигает такого накала, что однажды ночью — как и Лир — Фуан бежит из дома и блуждает до утра в бурю. Став свидетелем преступления, совершенного его сыном и невесткой, и став для них тяжелой обузой, он обречен: они душат его и поджигают его соломенную постель, инсценируя несчастный случай. Врач не слишком вникает в обстоятельства смерти и подписывает разрешение на захоронение.

К тому факту, который ранее был отмечен в Le Temps в связи с отношением деда к внуку, Золя тоже обращается. На какое-то время старого Фуана утешает привязанность к внуку, которую, казалось, ребенок разделяет. Но однажды после уроков старик приходит за внуком — и тот отказывается идти с ним, примкнув к другим детям, чтобы посмеяться над дедом.

Поскольку в XIX столетии хотя бы в какой-то мере проливается свет на положение эксплуатируемых стариков, контраст между их участью и положением привилегированных становится более разительным, чем когда-либо прежде. Бывшие рабочие, доведенные до нищеты и скитальчества, старые крестьяне, низведенные до скота, — старики из низших классов оказываются на самом дне социальной лестницы. На ее вершине — старики из высших сословий. Разница между ними столь явная, что кажется, речь идет о двух разных породах людей. Экономические и социальные изменения, столь губительные для одних, оказались благоприятными для других.

Реставрация и возвращение эмигрантов в начале XIX века привели к установлению настоящей геронтократии. Эмигранты вновь скупали земли, зачастую свои прежние владения: к 1830 году половина дворянской земельной собственности была восстановлена. Эта земельная аристократия была немногочисленной, но имела множество клиентов в буржуазной среде. Сгруппировавшись вокруг короля, она добилась принятия цензового избирательного закона — основанного на имущественном цензе, — который обеспечивал ей политическое господство. Из 100 совершеннолетних французов право голоса имел только один: всего было около 90 000 избирателей и примерно 8000 граждан, обладавших правом быть избранными. Поскольку большинство эмигрантов были людьми преклонного возраста, сложилась ситуация, которую можно было бы назвать патологической. Памфлетист Фази уже в 1829-м обличал ее: «Францию свели к 7–8 тысячам избирателей — астматиков, подагриков, паралитиков, людей с ослабевшими способностями, которые стремятся лишь к покою». Он с возмущением критиковал «эту странную систему, по которой к национальному представительству допускаются лишь старики». Даже после 1830 года эта привилегия сохранялась в палате пэров. Талейран рассказывал Гизо в 1835 году: «Вчера я был в палате пэров. Нас было всего шестеро… и всем нам было за 80».

Тем временем крупная буржуазия богатела, эксплуатируя рабочих и значительную часть крестьян, а также ссужая деньги под проценты. Обеспечив себе экономическое превосходство, она вырвала у земельной аристократии политическую власть. При Луи-Филиппе страной управляли промышленники, банкиры, крупные торговцы, а также высшие чиновники, адвокаты и профессора. Так как для накопления состояния требовалось время, большинство из них были людьми пожилыми. И здесь вновь можно говорить о своего рода геронтократии. Шарль Дюпен утверждал, что половина избирателей была старше 55 лет. По его подсчетам, 54 000 либеральных избирателей опирались на поддержку 28 миллионов граждан, тогда как 46 000 избирателей правых взглядов представляли всего лишь 3 миллиона стариков. Цифры эти приблизительные, но общая картина передана верно. Это была плутократия, и большинство богатых принадлежало к старшему поколению. Предприятия оставались семейными, и главой семьи, как правило, был самый старший ее член. Экономикой уже двигала не рента, а прибыль, накапливавшаяся за счет инвестиций. Члены семьи были тесно связаны между собой общими интересами, и их воплощением становился старший в роду.

После 1848 года политическая власть окончательно перешла в руки банков и промышленности. В этот период завершилась промышленная революция: начался стремительный рост количества железных дорог, текстильной и металлургической промышленности, шахт, заводов, производивших сахар, и других отраслей. Роль банков становилась всё значительнее. В этом мире, полном движения, где наибольшим уважением пользовалась фигура «предпринимателя», основным качеством становилась инициативность: чаще всего как раз сын, более смелый и дерзкий, убеждал отца внедрить на фабрике новейшие машины, новые методы производства. Кроме того, капитализм семейного