Старость - Симона де Бовуар

гранит стола три раза окружала»{56}. Позднее, в «Легенде веков», он создаст эпические образы старости. Самый величественный из его героев — Эвирадн. За его плечами — жизнь безупречная, исполненная чудесных подвигов, и возраст не властен над ним.

Он смеется над годами…

Стар, но всё же сын великого племени;

ни одна из птиц, сколь бы гордой ни была,

не сравнится с орлом-бородачом.

Что значит возраст? Он борется. Он пришел из Палестины,

и он не устал. Годы терзают его — он упорствует.

Кажется, что стихи эти были пророческими: как борец, Гюго заранее бросает вызов времени и изображает себя победителем в этой борьбе. В образе Эвирадна он наделяет старца юношескими достоинствами: ему одному суждено одолеть императора Германии и короля Польши — молодых людей, объединившихся против него. Под покровом легенды он дарует старику силу гиганта. И в нем столько же грации, сколько и мощи: когда Матильда пробуждается после того, как злодеи опоили ее снотворными каплями, чтобы лишить ее власти, старик, склоняясь над ее рукой, утонченно любезен: «Мадам, хорошо ли вам спалось?»

В романе «Отверженные», финал которого Гюго создавал в возрасте между 50 и 60 годами, дед Мариуса — человек, всю жизнь относившийся к своим родным со строгостью. Но сочтя внука погибшим, он понимает, как сильно любил его. Новость об исцелении Мариуса преображает его самого: «Радость очаровательна, когда она освещает морщины. Веселье старости словно освещается отблеском утренней зари». Он дает свое согласие на брак Мариуса с Козеттой. Жан Вальжан, достигший 80 лет, остается столь же величественным и трагическим, каким был всю свою жизнь. Подобно Эвирадну, он сохраняет физическую силу: он переносит на своих плечах через канализационные трубы Парижа бесчувственное тело Мариуса. Но его моральная сила еще более поразительна: он сам признается Мариусу в своем прошлом каторжника, а затем уходит из жизни Козетты — своей единственной возлюбленной. Умирает он, окруженный любовью молодой четы, в апофеозе, когда Мариус наконец узнает, кто был его спасителем. В «Спящем Воозе» Гюго, стоявший на пороге старости — ему было 57 лет, — поэтически возвысил ее:

Серебряным ручьем струилась борода

У старца щедрого…

…Пусть юноши красивы, —

Величье дивное у старца на челе.

…Горит огонь в очах у молодых людей,

Но льется ровный свет из старческого ока{57}.

Здесь патриарха характеризует именно духовность — величие, свет, — и его образ омолаживается сравнением его бороды с апрельским ручьем. Он сохранил еще и некоторую силу полового обаяния: Руфь ложится к его ногам, «открывши грудь», в надежде пробудить в нем желание.

«Искусство быть дедом» — это гимн старости в еще большей степени, чем детству. Гюго — мы еще к этому вернемся — воспевает ее через собственную фигуру. Но он также описывает ту особую близость между дедом и внуками, которой тогдашнее общество особенно благоприятствовало. Уже в «Отверженных» он с трепетом изображал пару старого Жана Вальжана и маленькой Козетты: «Когда ты стареешь, все малыши становятся твоими внуками». В знаменитом стихотворении «На хлебе и воде сидела под замком…» он подчеркивает, насколько глубока взаимная связь между внучкой и дедом, противостоящих суровости взрослых. С социальной точки зрения они оба занимают пограничное, маргинальное положение. Но связь между ними, считает Гюго, глубже, чем это. У греческих трагиков старики и дети похожи своей немощью. У многих примитивных народов это сходство еще прочнее: ребенка, который едва вынырнул из другого мира, и старика, который вскоре туда вернется, объединяют в одну возрастную группу. Оба они находятся в переходном состоянии и освобождены от множеств табу. Гюго выражает ту же мысль на свой лад. Он хвастает, утверждая, что «изобрел ребенка»; в действительности же ребенок был открыт еще в XVIII столетии и в XIX занял значимое место в литературе и искусстве. Но именно Виктор Гюго первым осветил с такой силой родство детства и старости. Он считал, что между ребенком, еще не вступившим в человеческую судьбу, и стариком, который уже возвышается над ней, существует духовная общность. Мораль и мелочная разумность взрослых не для них: благодаря своей наивности и своей мудрости они оба близки к тайнам мира, близки к Богу:

…Тут Жанны голосок

Промолвил с твердостью, не знающей сомненья:

«Я принесу тебе варенья».

Рядом с ребенком старик как бы возвращается в собственное детство. Описывая деда Мариуса, Гюго уже говорил о «заре» расцветшей старости. Он добавляет: «Да, стать дедом — значит вернуться в зарю». Мы видели, что для старых крестьян единственным утешением часто оказывались их внуки — до того момента, пока те не начинали играть во взрослых. Великая заслуга Гюго в «Искусстве быть дедом» в том, что он сумел придать этому социальному факту значение и глубину мифа.

Образ пары «старик — ребенок» глубоко тронул публику. Огромным успехом пользовалась диккенсовская «Лавка древностей»: в этом романе по всей Англии странствуют маленькая Нелли и ее дед, связанные трепетной любовью. Старик, сломленный горем, проигрывает всё в азартные игры, крадет у Нелли, чтобы играть снова, замышляет кражу; но сквозь свои заблуждения он трогает читателя нежной привязанностью к девочке и той любовью, которую сам в ней пробуждает. Когда Нелли умирает, он доживает свои дни на ее могиле и сам испускает дух там же. Аналогичную пару мы встречаем в романе «Без семьи» Гектора Мало, который также обрел огромную популярность. Найденный ребенок, похищенный у общества в самом начале жизни, разделяет бродяжническую судьбу Виталиса, некогда знаменитого певца, опустившегося и изгнанного из общества на исходе своих дней.

В целом литература XIX века стала рассматривать старость гораздо более реалистично. Она изображает стариков из высших классов: дворян, крупных буржуа, землевладельцев, промышленников, — но интересуется также и пожилыми людьми из числа эксплуатируемых. Феодальная связь между слугой и господином по-прежнему дорога буржуазии: так, в «Госпоже Бовари» и в «Простом сердце» Флобер выводит служанок, чья жизнь стала бесконечным подвигом преданности. Однако чаще всего старики предстают как полноправные герои собственных историй. У Бальзака, Золя, Диккенса, у русских романистов почти не встречаются образы престарелых рабочих — по той простой причине, что пролетариат до старости обычно не доживал. Зато, как мы уже видели, в литературе множатся фигуры старых крестьян. Писатели также исследуют, как влияет возраст на представителей самых разных сословий: военных, чиновников, лавочников и т. д. Богатый документальный материал, который они нам оставили, я использую при изучении вопроса индивидуального восприятия старости. Это тема, к которой в XIX веке обращались сами пожилые писатели — они говорили о собственной старости. Для Шатобриана, например, она стала источником одних из самых прекрасных его