Старость - Симона де Бовуар

* * *

В XX веке урбанизация общества продолжается, что приводит к исчезновению патриархальной семьи. Однако в некоторых французских деревнях она сохранялась еще достаточно долго. Шамсон описал одну такую семью в «Преступлении праведников». Старик Арналь, именуемый Советником, — объект всеобщего почтения, воплощенная Справедливость — управляет в Севеннах обширным и процветающим поместьем. Он — абсолютный властелин в своем доме. Когда одна из его внучек, слабоумная, оказывается беременной от родного брата, праведник приказывает семье убить новорожденного и закопать его; так и поступают. Сегодня во Франции такие формы семьи более не существуют. Но в некоторых странах они еще сохраняются. В сельских районах Югославии не так давно происходили события, аналогичные описанному Шамсоном. На Сицилии, в Южной Греции всё еще бывает, что отец убивает дочь «во имя чести». Закон это запрещает, но допускают нравы. На Корсике, на Сардинии сыновья по-прежнему повинуются воле старого отца.

Положение крестьян несколько улучшилось, технический прогресс в значительной мере разрушил замкнутость деревенской жизни, и потому случаи, когда беспомощных стариков бросали умирать или даже умерщвляли, безусловно стали реже, чем в XIX веке. Тем не менее как раз в тех средиземноморских регионах, где фигура патриарха сохраняет наибольшую силу, случается, что, когда он слабеет, ему «помогают» умереть. Возможно, как и у некоторых примитивных народов, потомки, долгое время жившие под его деспотической властью, испытывают мрачное облегчение, избавляясь от него. Но это исключительные случаи. Гораздо чаще во Франции бывает так, что сын, уставший от отцовского господства, покидает дом и отправляется работать в город[122].

В целом прогресс индустриализации привел ко всё более глубокой дезинтеграции семейных единиц. Значительное старение населения, наблюдаемое на протяжении последнего полувека в индустриальных странах, вынудило общество взять на себя функции, ранее выполнявшиеся семьей. Была разработана государственная политика в отношении старости — к ее анализу мы еще вернемся позже.

В правящих кругах сохранялся тот баланс, который установился еще в XIX столетии: требовались и опыт, и новаторство. Крупные политические движения, новые и бурные, почти всегда возглавлялись молодыми людьми: русская революция, итальянский фашизм, нацизм, китайская и кубинская революции, алжирская война за независимость. Пожилые люди, напротив, играли заметную роль в консервативных обществах. Нередко они занимали лишь представительские посты — так, во Франции это касается, например, президентов республики[123]. Но некоторые старики сохраняли реальную активность: Тьер, ушедший в отставку в 1873 году в возрасте 76 лет; Клемансо, пришедший к власти в 1917 году в возрасте 77 лет; Черчилль, покинувший пост в 81 год; Аденауэр, удерживавший власть до 87 лет. Были старики у руля и в странах, переживших революцию: Сталин, Мао Цзэдун, Хо Ши Мин. В развивающихся странах сегодня власть обычно сосредотачивается в руках молодых — император Хайле Селассие составляет исключение, он всего на год младше де Голля. В остальных странах у власти чаще оказываются пожилые — де Голль, Франко, Тито, Салазар[124]. Но их всегда окружают более молодые помощники: во Франции, к примеру, средний возраст министров невысок. В 1968 году средний возраст депутатов составлял 55 лет, а сенаторов — 63. И внутри партий, и в рамках национальной политики власть обычно делится между стариками и людьми зрелого возраста, тогда как молодежи в целом принадлежит немного влияния.

Поразительный факт, к которому я еще вернусь, чтобы обсудить подробнее, но который следует отметить уже здесь, состоит в том, что престиж старости сильно ослаб, поскольку сама идея опыта утратила ценность. Современное технократическое общество не считает, что с годами накапливаются знания, — оно полагает, что знания устаревают. Возраст становится причиной дисквалификации. Теперь ценятся те качества, которые приписываются молодости.

Учитывая то количество документов, которыми мы располагаем, о нынешнем положении стариков, свидетельства художественной литературы представляют скорее второстепенный интерес. К тому же их совсем немного. Пруст, чей основной предмет размышлений есть приключение утраченного и вновь обретенного времени, много и тонко говорил о старости. Но это — исключение. В «Фальшивомонетчиках» Жид вкладывает в уста старика Лаперуза такие слова: «Почему в книгах так редко говорят о стариках? Думаю, потому, что старики уже не в состоянии писать, а молодым до них нет дела. Старик никому не интересен». Это верно: если пытаться представить старика изнутри, в его субъективности, он окажется неудачным героем романа — он завершен, неподвижен, не ждет, не надеется; всё для него уже решено, смерть уже в нем присутствует — значит, ничего не может по-настоящему с ним приключиться. С другой стороны, писатель может отождествить себя с молодым персонажем, поскольку сам прошел через этот возраст; но стариков он знает только снаружи. Поэтому он почти всегда отводит им второстепенную роль, а образы их, как правило, поверхностны и стереотипны. XX век унаследовал штампы прежних эпох. Со временем представление о старении в социальном, психологическом, биологическом смысле значительно обогатилось. Тем не менее устойчивые клише продолжают циркулировать. Их внутренние противоречия никого не волнуют: они настолько обесценены, что повторяются бездумно. Старость — это осень, щедрая на зрелые плоды; но это и зима, бесплодная, с холодами, снегами, инеем. Это — тихий вечер. Но также и печальный закат. Рядом сосуществуют образы «доброго старца» и «брюзжащего старика». Особенно широко распространился сегодня миф об отрешенности, присущей преклонному возрасту. Монтерлан, который всегда позиционировал себя как наблюдателя, холодно отчужденного от всего человеческого и земного, наделяет этим качеством старого короля в пьесе «Мертвая королева»: «Он постепенно отдаляется от человеческого», — отмечает автор в своих комментариях. Монтерлан видит величие в трезвой отрешенности Ферранте:

«По мне, так всё повтор, припев и ритурнель. Я целыми днями делаю всё те же дела, и с каждым разом всё хуже. 35 лет правления — это слишком. Моя фортуна состарилась. Я пресыщен властью. Мне постылы равно и правосудие, и благодеяния: мне надоело угождать неблагодарным. И неудачи, и успехи мне приелись, и я не различаю их вкуса. Да и люди стали мне казаться близнецами, все на одно лицо».

«Ослабла тетива ума. Написанное мною прежде мне непонятно, я шепчу: „Кто автор? Что он сказать хотел?“ Что прежде я знал — то позабыл. Я умираю, и мне кажется, что ничего не сделано, всё в том же виде, как в год моего двадцатилетия. Разжались пальцы, всё ускользает».

«И к тому же мне нужно попытаться себя убедить, что мне еще доступны чувства, хоть я уже не чувствую ничего. Мир уже почти не прикасается ко мне».

«Но в мои лета желание заниматься другими пропадает. И остается лишь бесконечный вопль, обнимающий весь мир: „Что мне до всего этого!“»

Главный герой романа Вайана «Закон» — пожилой