Старость - Симона де Бовуар

типа уступал место акционерным обществам. Пожилой человек утратил экономический престиж. Всеобщее избирательное право лишило его и политического превосходства. Тем не менее в 1871 году Национальное собрание всё еще состояло преимущественно из сельских депутатов — людей пожилого возраста: 400 роялистов против 200 республиканцев и 50 депутатов неопределенных взглядов. Именно среди роялистов стариков было особенно много.

В целом как во Франции, так и на всем Западе конфликт поколений в среде буржуазии постепенно сошел на нет; между поколениями установился своего рода баланс. Перед лицом «опасных классов» буржуазия утверждала свою солидарность. В мелкой буржуазии нередко случалось так, что сын занимал в социальной иерархии более высокое положение, чем его отец, и последний с гордостью принимал успехи сына: эта преемственность поколений обезоруживала враждебность. Кроме того, новое общество требовало сотрудничества старших и молодых. Из-за возросшей сложности общественной жизни опыт и накопленные знания становились необходимыми для ее поддержания и развития; во многих сферах старшинство само по себе превращалось в квалификацию. Молодые люди утверждали себя благодаря дерзости и изобретательности. Но зачастую им казалось полезным укрываться за респектабельной фигурой пожилого человека: тот сохранял внешние признаки власти и олицетворял предприятие, фактическое же руководство переходило к более энергичным компаньонам.

Если старик воспринимался как надежный опекун, то это объяснялось тем, что буржуазная идеология того времени придавала его образу особую ценность. Во Франции, как и в Англии Викторианской эпохи, превозносились добродетели, которые еще в пуританские времена были возведены в идеал: строгость нравов сочеталась с экономическим успехом; умеренность считалась обязательной, ибо прибыль следовало реинвестировать. Традиция представляла старика как существо, естественным образом лишенное страстей, а значит, склонное к аскетизму. К тому же экономическое мышление того времени, видевшее панацею в накоплении капиталов, было механически перенесено — искаженно — в сферу психологии: считалось, что всякое накопление — благо; а значит, и накопление лет тоже есть прибыль, ценность, перед которой буржуазия XIX столетия склонялась с почтением: это опыт. Ассоциативный эмпиризм, который считался тогда наивысшей истиной, лишь укреплял подобные представления: чем старше человек, тем больше в его сознании ассоциаций, тем богаче его знания и мудрость. Следовательно, вершина человеческого развития, по нормам той эпохи, достигалась к концу жизни.

В городах семья утрачивает патриархальный характер. С конца XVIII века расширение социальной жизни и увеличение числа рабочих мест позволили молодым супругам создавать собственные очаги. Однако традиция «домашней» семьи оставалась дорога буржуазии, и та продолжала поддерживать ее идеал через почитание, которым окружала старшего в роду. Даже тогда, когда с расцветом современного капитализма реальное влияние стариков стало ослабевать, общественное мнение продолжало требовать, чтобы им оказывались внешние знаки уважения и обеспечивался достойный конец жизни.

Преобразование семьи изменило и характер отношений между внуками и дедами: антагонизм уступил место своеобразному союзу; лишившись роли главы семьи, дед становился для детей союзником против родителей, и наоборот: дети находили в нем веселого, снисходительного спутника[119].

Придаваемая старости социальная значимость вызывала раздражение у некоторых писателей зрелого возраста. Ламенне с ожесточением обрушивается на стариков. В 36 лет он пишет: «Я не видел ни одного старца, чей ум не был бы ослаблен возрастом, и очень немногих встретил среди них тех, кто был бы в этом искренне уверен». И еще: «Что такое старик в этом мире? Движущаяся могила. Толпа сторонится его; лишь немногие подходят поближе — прочитать эпитафию»[120]. Диккенс решительно протестует против обычного сближения старости с детством. Говоря о стариках, он пишет: «Мы называем это состоянием детства, но это лишь жалкий и ложный его образ, как смерть — лишь подобие сна. Где в глазах дряхлого старика тот свет и та жизнь, что смеются в глазах ребенка?.. Поставьте рядом ребенка и человека, впавшего в старческое детство, — и устыдитесь этой нелепости, которая поносит счастливое начало нашей жизни, отдавая его имя этому ужасному и судорожному подобию».

Подобные суровые ноты звучат крайне редко. Писатели, которые, исходя из самых разнообразных представлений, размышляли о старости, предлагали ее апологии — более или менее сдержанные; подобно эссеистам прежних веков, они интересовались старостью лишь постольку, поскольку она касалась их собственного сословия. Я приведу несколько наиболее характерных примеров.

В шестой главе «Афоризмов житейской мудрости», озаглавленной «О различии возрастов», Шопенгауэр рассматривает разные этапы жизни в свете своей философии. Как известно, он исповедует радикальный пессимизм: единственный шанс человечества — полный отказ от воли к жизни, и, прекратив воспроизводство, ему следует погрузиться в небытие. Индивид тем дальше от мудрости, чем сильнее в нем воля: в юности она особенно неукротима. Ребенок же — привилегированное существо: его отличает созерцательная установка, он держит мир на расстоянии, воспринимая вещи sub specie aeternitatis{54}, он интуитивно постигает их сущность. Вот почему мы с такой болью вспоминаем о детстве: оно было счастливым именно потому, что оставалось миром представления, а не воли. Напротив, юноша жаждет жизни; он гонится за счастьем, но тем самым его теряет, ведь стремиться к счастью — значит уже не иметь его. Постепенно, если у него есть здравый смысл, он осознает, что счастье — это иллюзия, а страдание — действительность; и тогда он начинает стремиться не к обретению блаженства, а к избавлению от мук. Юность — время интеллектуального расцвета: ей принадлежат знание и изобретательность. Интеллектуальные силы достигают своего апогея к 35 годам. И всё же в юности человек живет в плену иллюзий и заблуждений. Половой инстинкт подпитывает в нем добродушное безумие.

К 40 годам начинается меланхолия: человек еще не отрекся от страстей и честолюбивых замыслов, но уже разочарован, и перед его взором вырастает смерть — тогда как прежде он ее попросту не замечал. Самое счастливое время жизни — это годы, предшествующие дряхлости, при условии, конечно, что здоровье еще позволяет жить и что у человека достаточно средств, чтобы восполнить упадок сил: «Бедность в старости — великое несчастье»{55}. Если эти условия соблюдены, старость «может быть весьма сносной порой жизни». Время начинает течь стремительно, так что скука уходит. Страсти затихают, кровь остывает; освобожденный от полового инстинкта, человек возвращается к разуму. «К этой поре в нас выросло более или менее ясное сознание, что всякое счастье — призрачно». Это открытие дарит нам душевное спокойствие, которое составляет «первое условие, сущность счастья». «…Юноша воображает, что и в этом мире рассыпаны бог знает какие блага и что надо только узнать, где они, — старец проникнут идеей Екклезиаста „суета сует“ и знает, что, как бы позолочены ни были орехи, все они пусты. Лишь в преклонных годах человек проникается горациевским nil admirari —