Старость - Симона де Бовуар

человек, семидесятидвухлетний Дон Чезаре, уважаемый и богатый землевладелец. Он много читает, коллекционирует антиквариат, пишет историю древнегреческого города, некогда существовавшего в том краю Италии, где он живет. Находясь в отличной физической форме, он остается лучшим охотником в округе и большим любителем женщин: он лишил невинности почти всех девушек деревни и живет в окружении женщин, одна из которых делит с ним постель. Но уже давно он научился равнодушию. Мучить своих наследников ему уже неинтересно, потому что он знает: человеческая покорность не знает границ. Внешне его жизнь ничем не отличается от прежней. Он спит рядом с Эльвирой, но почти не разговаривает с ней и редко к ней прикасается. Он по-прежнему охотится, но «его взгляд больше не вспыхивает». Он говорит, но «его слова звучат в мире, не отзывающемся эхом». Он продолжает рассматривать свои коллекции, но уже не делает записей. Без любви, без ненависти, без желания, он ощущает себя похожим на тех «бездельников», что целыми днями стоят, скрестив руки, на деревенской площади. Вероятно, несмотря на свою молодость, сам Вайан начинал ощущать это «безразличие», которое представлялось ему знаком «качественной» личности.

Следует отметить особое место, которое занимает старость в так называемом театре абсурда. В пьесе Ионеско «Стулья» мы видим пожилую супружескую пару, замкнутую в — преувеличенно прекрасных и бредовых — воспоминаниях о прошлом, которое эта пара хочет оживить. Они устраивают прием, на который никто не приходит, встречают невидимых гостей, усаживают их, перемещаются среди них, натыкаются на них, в то время как сцена постепенно заполняется пустыми стульями; сквозь это безумие прорывается сама реальность — блестящие вечера, светские собрания — и предстает как нечто ничтожное. И когда в конце концов они прыгают в окно, это происходит потому, что их жизнь, утратив смысл, внезапно открывает им глаза на то, что она этого смысла никогда и не имела.

Беккет аналогично оспаривает саму идею существования — через жалкое разрушение, к которому оно приводит в конце. Пожилая пара, которая в «Конце игры» перебрасывается фразами из одного мусорного бака в другой, вспоминая любовь и счастье, ставшие былью, представляет собой осуждение всякой любви, всякого счастья. В «Последней ленте», в «Счастливых днях» с беспощадной ясностью раскрывается тема распада памяти — а значит, и всей нашей жизни, уходящей в прошлое. Воспоминания возникают в беспорядке, искалеченные, обрушенные, чуждые. Словно ничего и не было, и из этой пустоты проступает настоящее — жалкое, полусумасшедшее прозябание. Самое горькое, что даже в этом крушении человек цепляется за миф, будто старение — это путь к мудрости, к возвышению. На деле же старение — это «медленное падение в вечную жизнь с попытками припомнить… весь этот жалкий мрак… как если бы… его и не было вовсе»[125].

В романе «Моллой» герой уже с самого начала стар и приходит во всё больший упадок: у него каменеет вторая нога, на обеих он теряет половину пальцев; сперва, несмотря на недуги, он еще может кататься на велосипеде, затем — уже нет; он тащится на костылях, в конце концов — только ползает. Его главное занятие — вспоминать, но воспоминания распадаются, они смутны, неполны, возможно ложны. Его жизнь — это лишь память о жизни, а память — ничто. И это ничто занимает время, время течет, но никуда не ведет; мы всё время движемся — и не сдвигаемся с места. В свете старости раскрывается истина жизни: она с самого начала была старостью, замаскированной под что-то иное. У Ионеско и Беккета старость — это не финальный этап человеческой судьбы, а, как в «Короле Лире», сама эта судьба, наконец обнаженная. Их не интересуют старики как таковые: они используют их как средство выражения своей идеи человека.

* * *

Как и было сказано ранее, в этой главе я не стремилась представить историю старости; моей целью было описание отношения исторических обществ к пожилым людям, а также тех образов, которые они с ними связывали. Все известные цивилизации характеризуются противопоставлением класса эксплуататоров классу эксплуатируемых. В зависимости от того, говорим ли мы о первом либо о втором, слово «старость» начинает обозначать две глубоко отличающиеся друг от друга реальности. Перспективу искажает то, что размышления, произведения и свидетельства, касающиеся преклонного возраста, всегда отражали положение эвпатридов: только они имели право говорить, и вплоть до XIX столетия они говорили лишь о себе. Ненадолго вернемся к рассмотрению положения этих привилегированных классов.

Находясь в меньшинстве и не производя материальных благ, старики зависели от интересов работоспособного, активного большинства. Когда это большинство стремилось избежать внутренних анархических распрей, сохранить существующий порядок, ему было выгодно выбирать в посредники, арбитры или представители людей иного рода — тех, чью власть признавали бы все: пожилые люди были к этому вполне пригодны[126]. Иногда они обладали реальной властью; иногда — как мнимые числа в математике — были необходимы для процесса, но устранялись по достижении цели. Старость была наделена властью в иерархическом и повторяющемся обществе Китая, в Спарте и греческих олигархиях, в Риме — до II века до н. э. Но она не играла политической роли в периоды перемен, расширений или революций. В эпохи, когда собственность становилась институционализированной, господствующий класс выказывал уважение владельцам и их привязанности к собственности: возраст не был дисквалифицирующим фактором. Накопив за свою жизнь недвижимость, товары или деньги, старики — в силу своей зажиточности — имели значительный вес как в общественной, так и в частной жизни.

Идеология господствующего класса служит оправданием его действий. Когда власть принадлежит пожилым людям или находится под их контролем, старость наделяется ценностью. Философы и эссеисты связывают понятие старости с понятием добродетели, восхваляют ту мудрость, которую дарует опыт. Старость — это завершение жизни в двойном смысле слова: она и довершает ее, и одновременно оказывается ее высшим осуществлением. Тот, кто прожил долгие годы, воплощает собой полноту бытия; он — живущий в превосходной степени. Поэтому старость почитается как таковая. Для получения определенных званий и должностей возраст становится квалификацией. Отсюда — традиция чествования старости, особенно в Германии: семидесятилетие, восьмидесятилетие музыканта или философа становится поводом для торжественных празднеств.

Однако даже тогда, когда социальный порядок вынуждает молодые поколения признавать за старшими политический или экономический авторитет, они нередко испытывают по отношению к ним раздражение. Чувствительные к физическому увяданию, которого они боятся в себе, молодые нередко насмехаются над стариками[127]. Миф о великом старце, обогащенном числом прожитых лет, противопоставляется мифу о ссохшемся, выдохшемся, съеженном старике — как Тифон или Тибуртинская сивилла. Истощенный, опустошенный, он предстает как человек ущербный, как обломок человека.

Кроме того, хотя об этом почти не говорили,