Старость - Симона де Бовуар

положение стариков из эксплуатируемых слоев глубоко влияло на представления людей из классов привилегированных. У нас есть лишь смутные представления об этом. Видимо, их было очень немного в Средние века и вплоть до XVIII столетия: в деревнях и в городах рабочие умирали молодыми. Те, кто выживал, становились обузой для своих семей, чаще всего слишком бедных, чтобы содержать их; они прибегали к общественной или частной благотворительности — к подаяниям со стороны замков и монастырей. В некоторые эпохи и эти источники помощи исчезали: особенно тяжела была их участь с приходом капитализма в пуританской Англии и в XIX веке, во время промышленной революции. Общество напрямую не эксплуатировало их, потому что у них уже не было рабочей силы, но они всё же становились жертвами эксплуатации. В юности и зрелости господствующие классы давали им только то, что было нужно для воспроизводства труда; когда же они вырабатывались, их выбрасывали с пустыми руками.

Бесполезные, обременительные, они оказывались в положении, близком к положению стариков в примитивных обществах. Их судьба целиком зависела от семьи. Из привязанности или из опасения общественного осуждения некоторые семьи заботились о них или хотя бы относились к ним терпимо. Но чаще стариков оставляли без внимания, сдавали в богадельню, изгоняли — а иногда и тайно умерщвляли.

Господствующий класс взирал на эти драмы с безразличием: его попытки помочь нищенствующим старикам всегда были смехотворными. С XIX века, когда число бедных стариков стало столь велико, что игнорировать их уже было невозможно, он оказался вынужден как-то оправдать свое безразличие. И сделал это, прибегнув к их обесцениванию. Не столько конфликт поколений, сколько классовая борьба придала понятию старости ту двойственность, которая сохраняется за ним до сих пор.

Глава IV. Старость в современном обществе

Ни для кого не секрет, что положение пожилых людей сегодня возмутительно. Прежде чем вдаваться в детали, стоит попытаться понять, почему общество так легко с этим мирится. В целом оно закрывает глаза на злоупотребления, на вопиющие случаи, на трагедии — если только они не угрожают его устойчивости; оно заботится о судьбе нищих детей, малолетних правонарушителей, людей с инвалидностью не больше, чем о судьбе стариков. Однако в последнем случае это безразличие кажется на первый взгляд особенно поразительным, ведь каждый член общества должен понимать, что речь идет о его собственном будущем; к тому же почти у всех есть близкие пожилые родственники; с ними нас связывают прочные личные узы. Как объяснить такое отношение? Именно господствующий класс навязывает старикам их социальный статус; но на деле всё активное население становится его соучастником. В частной жизни дети и внуки редко стремятся хоть как-то облегчить участь своих предков. Посмотрим же, как в целом складывается отношение взрослых и молодых людей к старшему поколению.

Общество — это целое, лишенное целостности. Его члены разобщены, но объединены узами взаимности: люди понимают друг друга не как абстрактных человеческих существ, но через различие своего праксиса{58}. «Основание всякого понимания — это принципиальное соучастие в любом начинании: всякая цель, как только она обозначена, вырисовывается на фоне органического единства всех человеческих целей»[128]. Взаимность, по Сартру, включает в себя, во-первых, то, что Другой становится средством достижения трансцендентной цели; во-вторых, то, что я признаю Другого как праксис, даже когда включаю его в качестве объекта в свой тотализирующий проект; в-третьих, то, что я воспринимаю его движение к собственным целям как часть того движения, с помощью которого я сам устремляюсь к своим; в-четвертых, то, что я обнаруживаю самого себя как объект и орудие его целей — через самый акт, посредством которого он становится для меня объективным средством. В этих отношениях каждый крадет у другого часть реальности и в то же время указывает ему на его границы: так, интеллектуал осознает себя как такового лишь перед работником физического труда.

Взаимность предполагает прежде всего, что я, исходя из своей телеологической направленности, способен ухватить направленность другого. В патологических случаях деперсонализации, когда больной теряет связь с собственными целями, другие кажутся ему представителями чужого вида. Во взаимоотношениях взрослого и старика происходит обратное. Пожилой человек, как правило, больше ничего не делает. Его определяет экзис{59}, а не праксис. Течение времени несет его к цели — к смерти, которая не является его целью и не задана проектом. Вот почему активные люди воспринимают окружающих как «представителей чужого вида», в которых они больше не узнают себя. Я говорила, что старость вызывает своего рода биологическое отвращение; в некой попытке самозащиты ее отталкивают подальше; но такое вытеснение возможно лишь постольку, поскольку принципиальное соучастие в любом начинании более не действует в отношении старости.

В определенной мере положение старика симметрично положению ребенка, с которым взрослый также не устанавливает взаимности. Не случайно в семьях охотно говорят как о «не по годам развитом» ребенке, так и о «крепком для своих лет» старике; исключительность здесь состоит в том, что, еще или уже не будучи людьми, они тем не менее ведут себя по-человечески. Мы видели, что в ряде первобытных обществ они причисляются к одной и той же возрастной категории, что в ходе истории отношение людей средних лет и к тем и к другим, как правило, было сходным. Только вот ребенок — это в будущем активное существо, и потому, инвестируя в него, общество тем самым заботится о собственном будущем, тогда как старик в его глазах — лишь мертвец с отсрочкой.

Одной лишь идеи отсутствия взаимности недостаточно для того, чтобы в позитивном ключе описать отношение взрослого человека к пожилому. Оно проистекает из отношения детей к родителям и — в особенности, поскольку мы живем в мире, выстроенном по мужскому образцу, а старость прежде всего переживается как мужская проблема, — из того отношения, которое сын устанавливает с отцом через свою мать.

По Фрейду, это отношение характеризуется амбивалентностью[129]. Сын уважает отца, восхищается им, стремится к идентификации с ним, а подчас и к тому, чтобы занять его место; это последнее стремление порождает враждебность и страх. Герои мифов неизменно восстают против отца и в конце концов убивают его. В действительности же убийство носит символический характер. Образ отца лишается ореола величия, и лишь тогда сын может примириться с ним. Но это примирение завершается только к тому моменту, когда сын фактически занимает его место. Так, согласно Фрейду, в христианстве произошла именно такая примиряющая подмена: Христос вышел на первый план, а Отец оказался низложен. Но пока антагонизм сохраняется, он не носит взаимного характера, а живет