Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Над поверхностью забвенья

Долго ль мне ещё пропрыгать,

Словно «блинчик» по реке?

Апрель 1986

* * *

Всё ближе край, всё глубже узнаю

О старости, о тщетности, о боли…

Бесцельно пресмыкание в юдоли,

Безумен эквилибр по острию.

Земля моя – в разврате и разбое.

Прости, Господь, я больше не пою.

Но прежде, чем совсем к Тебе приду,

Подай напиться из Твоей ладони

Той горькой влаги, что текла в Кедроне

В ту ночь ниссана, в том сыром саду,

Где страшный текст Своей финальной роли

В кровавом Ты разучивал поту.

Взгляни: опять сожжён Ершалаим,

Где был поток – там солоно и сухо.

Но всё-таки Ты преклоняешь ухо

К рифмованным стенаниям моим.

Ты Сам лукавый разум изменил,

Обогатив созвучьями простыми,

И вот теперь молюсь среди пустыни,

И шёпот этот сотрясает мир.

1987

Андрей Козырев. В городе уснувших мастеров

© Андрей Козырев, 2023

Существуют личности, которые становятся знаковыми для определённого времени и места. В конце 1980-х – начале 1990-х годов одной из таких фигур для России был поэт, философ и общественный деятель Олег Чертов. При жизни практически не публиковавший своих стихов, но заслуживший широкую известность как учёный, предприниматель и политик, он был убит в возрасте 37 лет, в последний день зимы високосного 1996 года, что многие восприняли как начало нового, тёмного времени. Это было правдой – после смерти Олега убийство неугодных власти лиц стало в Омске обычным явлением, погибло множество ярких людей, которые могли бы стать подлинной элитой региона и заложить основу для его возрождения. Погибших было много, но Олег был одним из первых – и единственным, кто писал стихи.

Основными учителями Олега Чертова в поэзии стали английские поэты-метафизики XVII столетия, а также русские поэты и философы Серебряного века. Многие стихи Чертова написаны в жанрах, нехарактерных для поэзии ХХ века и отсылающих нас к позднему Средневековью, Возрождению и барокко, – это такие жанры, как видение («Ночное происшествие»), мадригал («Я на деревья смотрел снизу вверх…»), послание («Три ангела»). Активное использование в поэтических текстах средневековых символов (животные как символы человеческих страстей, растения как символы добродетелей), образов из астрологии (Водолей, Сатурн, Млечный путь и др.), внимание к смене времён дня и года как метафоре перемены эпох, постоянное ощущение своего одинокого предстояния перед бесконечным небом, – всё это свойственно как изучаемой Олегом Чертовым литературе английского Возрождения и барокко, так и его поэзии.

Можно отметить многочисленные переклички между произведениями Чертова и английского поэта Джона Донна, в творчестве которого большую роль играют гамлетовские мотивы. Для Донна, как и для шекспировского героя, «вывихнутое время» вышло из колеи и место стройной гармонии мироздания занял неподвластный разумному осмыслению хаос, сопровождающий смену исторических эпох. В ставшем хрестоматийным отрывке из поэмы «Первая годовщина» поэт так описал свой век:

Все новые философы в сомненье.

Эфир отвергли – нет воспламененья,

Исчезло Солнце, и Земля пропала,

А как найти их – знания не стало.

Все признают, что мир наш на исходе,

Коль ищут меж планет, в небесном своде

Познаний новых… Но едва свершится

Открытье – всё на атомы крушится.

Всё – из частиц, а целого не стало,

Лукавство меж людьми возобладало,

Распались связи, преданы забвенью

Отец и сын, власть и повиновенье.

И каждый думает: «Я – Феникс-птица»,

От всех других желая отвратиться…[107]

Удивительно, насколько эти строки напоминают о стихотворениях Олега Чертова, написанных в конце 1984 – начале 1985 года, в период, когда казавшийся незыблемым советский государственный и мировоззренческий строй начал давать первые трещины:

Орешек пуст. Начинку извлекли.

Непостижимо, но плывёт доныне,

Уставив паруса берестяные,

Безумное судёнышко Земли.

Его уносит мутная струя,

И паруса бессильны и напрасны.

И кто-то древний, тёмный и ужасный,

Всплывает из глубин небытия.

Христос не оставляет нас в беде,

Пускай нелепа снасть берестяная:

Уже взмывает птица неземная,

Как светлый меч, пикируя к воде.

Темны, Господь, знамения Твои!

Ужели тварь слепая нас поглотит,

Стремительно идя на запах плоти,

Покуда птица ищет блик Любви?!

Традиционными для эпох позднего Возрождения и барокко являются стихи, отмечающие конец того или иного отрезка времени – дня, сезона, года. Привычка подводить итог пережитому на каждом новом жизненном рубеже – черта, свойственная мыслителям всех рубежных эпох. Интересно с этой точки зрения стихотворение Джона Донна «Вечерня в день святой Люции, самый короткий день в году», отмечающее спуск человека на самое дно годового и жизненного цикла, период наибольшего возрастания власти тьмы:

Настала полночь года – день святой

Люции, – он лишь семь часов светил:

Нам солнце, на исходе сил,

Шлет слабый свет и негустой,

Вселенной выпит сок.

Земля последний допила глоток,

Избыт на смертном ложе жизни срок;

Но вне меня, всех этих бедствий нет,

Я – эпитафия всемирных бед…

Насколько этим стихам созвучны последние строки Олега Чертова, написанные им незадолго до собственной гибели! Возможно, автор прямо ориентировался при их написании на образный строй и величественную просодию поэзии английского Возрождения:

Тяжёлый год – астральная Змея.

Крест для Христа, венец для страстотерпца.

И снова бунт – единственное средство.

Сомкнул уста усталый Илия.

Средь мрака, суеты и непотребства

Осиротела Родина моя…

Интересно и то, какой автопортрет даёт в своём стихотворении Джон Донн. В нём изображён человек, ощущающий своё ничтожество в соприкосновении с бесконечностью и вместе с тем заряжающийся от этой бесконечности токами вселенского бытия:

Влюблённые, в меня всмотритесь вы

В грядущем веке – в будущей весне:

Я мёртв. И эту смерть во мне

Творит алхимия любви;

Она ведь в свой черёд —

Из ничего все вещи создаёт:

Из тусклости, отсутствия, пустот…

Разъят я был. Но, вновь меня создав,

Смерть, бездна, тьма сложились в мой состав…

Подобным образом писал о себе и Олег Чертов:

Всё ближе край, всё глубже узнаю

О старости, о тщетности, о боли…

Бесцельно пресмыкание в юдоли,

Безумен эквилибр по острию.

Земля моя – в разврате и разбое.

Прости, Господь, я больше не пою…

<…>

Ты Сам лукавый разум изменил,

Обогатив созвучьями простыми.

И вот теперь молюсь среди пустыни,

И шёпот этот сотрясает мир.

Эта философия человеческой личности, величие которой заложено в её ничтожестве, а возможность обретения бесконечного смысла – в отсутствии собственного значения, вызывает в памяти программный текст эпохи Возрождения – «Речь о