Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

А друг у меня есть – он футбол

Любит смотреть по телевизору

Как гол забьют, он кричит, по коленкам себя хлопает

    Переживает

конец 1989

* * *

Вырос дуб    Я тебя люблю

Вынес стол    И тебя.

   Вот и пойми.

январь 1991

* * *

Вот сижу я такая баба

И думаю что не такая вовсе

Даже не думаю а стараюсь знать

В газету завёрнутый огурец в конце февраля

Парниковый, наверное

Да по башке мне фаллическим символом

Да опять не моё

Научили: ни украсть, ни покараулить

Это чувак один научил

А я смеялся и запомнил поэтому

А чувака жалко, он сейчас такой коричневый, мне сказали

И молчит – жрёт мепробамат

А я думал, что зелёный (я) – голова кружилась

А оказалось – ничего

Вот так и то не я умею

Зато ещё могу, а если бы я, то всё бы.

Да и так всё уже.

1989

* * *

Нарисовали икону – и под дождём забыли

Очи святой мадонны струи воды размыли

Краска слезой струилась – то небеса рыдали

Люди под кровом укрылись – люди о том не знали

А небеса сердились, а небеса ругались

бурею разразились

Овцы толпой сбивались

Молнии в окна били

Ветры срывали крыши

Псы под дверями выли,

Метались в амбарах мыши,

Жались к подолам дети,

А старики крестились,

Падали на колени

   на образа молились…[112]

_____________________

Солнышко утром встало

Люди из дома вышли

Тявкали псы устало

Правили люди крыши

А в стороне, у порога

Клочья холста лежали

Люди забыли бога

Люди плечами жали…

Н-ск, 1986

* * *

На дворе трава, на траве дрова

Два пустых ведра да в стене дыра

Дверная петля да мокрая земля.

На земле изба, на избе труба

Из трубы дымок, на дверях замок

У дверей песок, да прогнил порог

И травой зарос. У порога пёс,

Да облезлый кот у косых ворот

У ворот вода, что течёт туда,

     где ни дворов, ни дров

ни котов, ни псов,

ни стихов, ни слов…

Омск, июнь 1987

Светлана Михеева. В момент прихода воды

© Светлана Михеева, 2023

Чтобы взяться за это эссе, нужно было хорошенько подумать. Подумать о том, хочу ли я, по крайней мере мысленно, возвращаться в то время, когда подростками мы оказались погружены в мерцающий тёмный мир, продуцирующий даже не страх, а кое-что похуже – безнадёжность, оторванность, окончательную неприкаянность.

Им, казалось, не будет конца. Действительность провоцировала каждого из нас на радикальные взгляды. Мы видели, что мир выкручен, что он не таков, каким его представляли нам взрослые (да и сами они не таковы, какими представлялись), и стремились найти какой-то ответ или выход: в неформальной, как бы тайной, культуре – другой, лучшей, полузапрещённой литературе, рок-музыке.

Потерянное доверие к миру, вдруг отменившему для нас всё хорошее, компенсировалось неким заговором против него, возраставшим в нас безоглядно, дико. И новые тайные вожди, наши Орфеи, не призвали сделать мир лучше – они лишь констатировали его ущербность и уверяли, что выхода нет. Некоторые из них говорили всерьёз – они спускались в ад и они были на краю, за край и ушли. Такой была и Янка Дягилева.

* * *

Глупо напоминать, но невозможно не напомнить: Советский Союз к этому времени стал насильно живым «овощем», прикованным к постели, – и мы это ощущали в безжизненности того, чем нас пичкали в школе, инерция мертвяка распространялась на всё. Но когда всё прежнее отменили, закопали покойного, стало понятно: общество стоит голышом в чистом, без края и конца, поле – в том самом «русском поле экспериментов». О том, как были растеряны, выжаты, раздавлены наши родители, имеются отличные литературные свидетельства – книги поэтов, прозаиков и мемуаристов, по крайней мере двух поколений. Эти же книги свидетельствуют о том, каково было нам: никаково. Это был пустой ноль, ощущение безрадостности – то самое, что Янка Дягилева сначала обрисовала, а потом и дала ему имя «ангедония».

Метафизическая пустота свирепствовала. Мы сами пошли искать спасения – наши старшие ничем не могли нам помочь. Крестовый поход в поисках смысла жизни, вынужденный и усиленный разными обстоятельствами, и привёл нас туда, где обломки соединялись в некие туманности, грохотали, пересобирались.

Здесь вещи называли своими именами – этого уже было вполне достаточно. В этом была ценность, в этом был особый порядок. В нём Янка занимала особое место.

* * *

Полагаю, она ни при каких обстоятельствах не могла бы стать коммерчески успешным проектом. Хотя бы попросту из-за того, что не дарила вообще никакой радости – даже радости всеобщего протеста, никакой надежды – даже надежды на борьбу. Её протест, успешно использующий общие для рока (для панк-рока) кальки, уже не был просто социальным. Он выходил за его условные рамки, представляя нечто совершенно иное, невероятное, тёмное, былинно-хтоническое. Исследование почвы, способной безущербно впитать смерть – и впоследствии, может быть, произрастить из неё новое, – лежало в истоке её творчества.

Метафизика национального (проявившаяся в Янке ровно так же, как в танцующей русский танец толстовской графинечке Наташе: «Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала <…> этот дух…»), спродуцировалась в органичное, жутковатое, но потрясающе правдивое волеизъявление.

Социальный протест в этом был ровно такого качества, какое имел в виду Николай Бердяев, начиная статью «Тёмное вино»: «В русской политической жизни, в русской государственности скрыто тёмное иррациональное начало, и оно опрокидывает все теории политического рационализма, оно не поддаётся никаким рациональным объяснениям. Действие этого иррационального начала создаёт непредвиденное и неожиданное в нашей политике, превращает нашу историю в фантастику, в неправдоподобный роман…»[113] Если мы настаиваем на том, что Янка – явление отчасти политическое, социальное, как во многом и весь русский рок, то социальное в ней – это нечто «тёмное», «иррациональное». Оно презирает всякую прагматику, апеллируя к тому, что при здравом подходе не могло бы даже намекать на какое-либо рациональное начало. Янка предлагает к рассмотрению одну оппозицию «жизнь – смерть», раскрывая её на доступном материале.

И когда транслируется очень верное замечание поклонников о том, что Янка – легенда и «идеал почти для каждой рок-девочки и Дева Мария почти для каждого рок-мальчика»[114], речь идёт именно о накале внутри этой оппозиции. Янка, как я понимаю теперь, была для нас идеальным героем, путешествующим в страну смерти, спустившимся