Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Это герой, прячущийся от превратностей жизни-как-боли. Герой, воспринимающий жизнь как не-жизнь. Этот перевёртыш, в котором жизнь превращается в нечто отрицательно заряженное, по сути, мёртвое, не производящее, а пожирающее: «Все лица разделила на шрамы». Рассыпающееся, дробящееся, ломающееся – преобладает в этом мире. Война – читай, смерть – превращает целое в набор частей, лишает цельное души. «Рассыпа́лось человечеством – / Просыпа́лось одиночеством» – её вполне себе библейский диагноз. Вся эта вавилонская башня когда-то должна была рухнуть. Жизнь сообща (та самая народная «соборность») десакрализована, опорочена – и больше невозможна: «Собирайся, народ, на бессмысленный сход, / На всемирный совет – как обставить нам наш бред?» Одиночество становится вроде бы и выходом – но и ловушкой. Ведь в мире распада сама «форма деформирует усталости резиновый комок», то есть форма в данных обстоятельствах принципиально невозможна, она лишь иллюзия, которая не может окультурить пространство и человека, – поэтому она развенчивается в следующей строке этого текста: «Кот на подоконнике стирает всё движением хвоста».

Единственное, что возможно, – это распад и, как следствие, исчезновение. Недаром обстоятельства и пространственная позиция обычно представляются у Янки набором, перечислением деталей и явлений. В некоторых эпизодах перечисление утрировано до стирания границ вещей и явлений, которое выражается заговариванием вроде: «А вот если так то вот так / А не так, ну может и так, хотя нет, наверное, всё-таки / Вот так, а это как посмотреть, да так получается / Так как-то всё, а…» И так далее.

По сравнению с этим приёмом, который выводит нас на орбиту автора, одинокую в экзистенциальной пустоте, нарочитая аллитерация, которой Янка изрядно баловалась, нечасто даёт интересный результат: она всё ещё остаётся «пробой пера». Впрочем, о поэтических достоинствах этих текстов говорить сложно – да и вряд ли нужно. Они, безусловно, есть (например, поразительное: «Падала сквозь землю зима / Падала сквозь зиму земля» – и много такого: отдельного, крупного, чистого и в чтении, и в произнесении), но до окончательного самоопределения в поэзии Янка не дожила.

* * *

«Грязь моя такая неведомая, такая невинная» – её исследование собственной природы, не совпадающей с искусственным, а значит, и мёртвым пространством, сосредоточилось на моменте перехода. Прежний мир разрушен: он стал местом потери и войны, нужно уходить – такова предпосылка. Мы можем прочесть: детский мир разрушен (или разрушается), нужно искать другое пристанище.

Событийное, скорое время сказки и сказочные карты пространства связаны с концептом дороги как испытания. Герой вынужденно перемещается из одного мира (своего) в чуждый ему и приходит обратно. Кольцевая композиция волшебной сказки требует возвращения – и, по сути, это повествование об инициации героя, который по возвращении уже совсем другой человек, приобретший новый опыт и социальный статус.

А дорога у Янки Дягилевой, кажется, ведёт в одну сторону: «Катится всё в пропасть / По всем статьям колёсики скрипят / Куда-то в смерть». Движение «по среднестатистическому кругу» омертвляющей обыденности разрешается суицидально: «Туда по эскалатору / А обратно на верёвочке / Траектория петли». Но это обманчивое впечатление. Буквально происходит в её текстах следующее: героиня уже совершила катабасис – нисхождение в ад. Она уже находится в ином мире, куда попала из благополучного мира детства: её ждут некие испытания, и ей нужно возвратиться. Катабасис остался за кадром, но он определённо подразумеваем: точка прибытия – «город этапом навстречу». Собственно нисхождение в ад, эта предваряющая экспедиция внутрь иррационального кошмара, который разворачивается пугающей обыденностью (в том числе агрессией обыденности, как, например, в тексте «Гори, гори ясно», да и в большинстве других), скрыто, кажется, по очевидной причине. В Янкином мироощущении такое положение дел есть само собой разумеющееся, к чему причастен каждый человек сам по себе, по своему естеству. Короче, то, что не требует проговаривания, поскольку и так очевидно – как для христиан очевидно то, что каждый человек изначально, априори грешен.

А вот возвращение – это уже совершенно другая, особенная часть истории. Это, собственно, и есть сама история (всё, что до неё, – лишь предыстория, как момент грехопадения человека, за которым следуют известные события). Вокруг возвращения и выстроена, спроектирована вся драматургия. Само решение о том, возвращаться или нет, – это краеугольный камень драмы, от которого зависит, без умаления, всё. Выбор неочевиден, сложен. Янка недаром так часто ставит вопрос о выборе. В конце концов, нужно понимать, куда возвращаться и как.

* * *

Русская сказка работает «по горизонтали», иной мир находится в некотором труднодостижимом, но вполне представимом отдалении – где-то за семью морями, за тридевять земель. Граница между мирами у Янки – это, условно, граница между городом и природой. Природа – это равновесие и порядок: мотив возвращения к природе (в том числе и превращение, как, например: «Уходить за перелески проливным дождём») – это мотив возвращения к себе. Но намерена ли вернуться героиня Янки – к себе той, которую нужно отпустить, к ребёнку, или же к той себе, которая возникает в момент преображения под воздействием нового опыта? Символическое умирание должно, по идее, привести к символическому воскрешению. Вернуться к себе как к ребёнку невозможно (войти в одну воду дважды), это означает лишь невозвращение. Текст «Вечное утро», датированный 1987 годом, оканчивается вполне ясно: «Кончить – начать тяжело с середины / Если с конца – потемнеют седины / Сколько мне лет?» Это постоянный – и безответный – вопрос.

Ад-край – симптоматичное определение момента выбора между «до» и «после», момента необходимой, но болезненной метаморфозы. На краю (в аду) лирическая героиня «не та, кто я есть, я пока далеко, / Я внизу в стороне. Я на самом краю».

Образ сгоревшего (пустого, полуразрушенного, оставленного и др.) дома, необыкновенно настойчивый, свидетельствует о том, что вернуться ей некуда. Во всяком случае, идти «по стрелке», которая указывает, «куда свою башку нести», туда, где по фамилиям «выкликают души / На рынке Дня» – не тот вариант, который героиню устраивает. В обозримом будущем – альтернативы нет. Один из текстов 1989 года снимает все завесы: «И я хожу по струнке вверх и вниз / Помножив зов Туда на зов Оттуда», но содержит и прежнее сомнение: «…но кто же вам сказал, / Что всем туда же?»

* * *

Капкан, в который попадает лирическая героиня – да и сама Янка Дягилева, не разделявшая себя на человека живущего и человека пишущего, – это невозможность сделать жизненный выбор, ибо альтернатива видится убогой. Отсутствие выбора в силу определённых реакций (страха, например) ведёт к тяжёлому психологическому состоянию, в итоге – та самая ангедония. Поэтому