Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

class="p1">По артериям Таганки

кровь течёт людским потоком.

Был при жизни ятаганом —

после смерти станешь богом.

Жилы струн твоих бессильны,

дека – рана ножевая,

и вдова твоя – Россия —

 замерла как неживая.

На руках тебя носила,

 а теперь согнула плечи.

Сирота твоя – Россия —

сиротою будет вечно.

Солнце – медная полушка

над бесплодным нашим веком,

вся Россия, как Хлопуша,

хочет видеть человека.

Память не навяжешь силой,

но, узнав тебя, мессия,

словно памятник, Россия

встанет над твоей могилой.

Гамма

Посвящается Риге, Юрмале, Сигулде

ДО

Я жить здесь хочу всегда —

В краю молчаливых сосен,

Где остановились года,

Где в листьях ржавеет осень,

Где моря язык стальной

Берег солёный лижет,

Каштаново-смоляной

Настойкою воздух выжат.

Я жить здесь хочу всегда —

В краю янтаря и тмина,

Где плачут навзрыд поезда

И ветер холодный в спину…

РЕ

Над лесом, над речкой

Вагончик летит.

Деревья – как свечки,

В них осень горит.

Трещит под ногами

Осенний костёр.

Над речкою Гауей

Старый костёл.

Вагончик буксует,

И видно в окне,

Как ветер танцует

В осеннем огне.

МИ

Стоит ресницы смежить —

Булдури, Майори, Меллужи.

Закрыт павильон «Всё для пляжа»,

Осенняя жизнь налажена.

Плачет игрушка Юрмала,

Уткнувшись в подол тумана…

Я это всё придумала?

Не пережить обмана.

ФА

По улочкам гулким

Шаг лёгкий и чёткий,

Проулки, прогулки,

Булыжники – чётки.

Глазами – запомнить!

Шагами – впечатать!

Душу – заполнить

Светлой печалью!

По улочкам гулким

Шаг лёгкий и чёткий,

Проулки, прогулки,

Булыжники – чётки.

Взлететь – и растаять,

Упасть – и разбиться…

В памяти стаями

Лица, как птицы.

По улочкам гулким

Шаг лёгкий и чёткий,

Проулки, прогулки,

Булыжники – чётки.

Обратно! – как молотом,

Поездом скорым.

А память приколота

Домским собором.

СОЛЬ

Слышу я перезвон: «дзынь-янтари».

Неужели снова я в Дзинтари?

Не мерещится, не снится, не кажется —

Узнаю я здесь сосну каждую.

Где дорожка вьётся к морю ленточкой,

Там, где море изогнётся дюнами,

Вижу девочку в рубашечке клетчатой —

Узнаю я здесь себя юною.

ЛЯ

Я любовь свою выкричу, выплачу,

Если надо – за всё заплачу,

Но я душу свою – вылечу,

А иначе я – не хочу!

Я любовь свою вымолю, выпрошу,

Если надо – себя укрощу.

Из души я всё лишнее выброшу

И по ветру пущу!

Я любовь свою сирую, босую

Сберегу, как родное дитя.

А с душою своей безголосою

Я расстанусь – шутя…

СИ

Там, возле Кримулдского замка,

Сидит фотограф, как охотник,

Вокруг него собака ходит.

А поезд – завтра…

В лесах, где затаилась осень,

Где плачет ветер на закате,

Висит вагончик на канате.

А поезд – в восемь…

И плачет лес, прощаясь с летом.

В туман завёрнутые горы.

И листьев хрупкие скелеты.

А поезд – скорый…

Красный уголок

Радуйтесь, что вы не в тюрьме, не в больнице.

Если вас ведут в караульный участок,

радуйтесь, что вас ведут не в геенну огненную.

Антон Чехов

Не в химчистке и не в бане,

Не в киоске, не в ларьке,

Я живу себе в нирване

В самом Красном уголке.

На просвет, как на рентгене,

Но ведь не на Колыме.

И не в огненной геенне,

Не в больнице, не в тюрьме.

Здесь ни пьяни нет, ни брани —

Рада вся моя родня.

И проводятся собранья

Прямо в спальне у меня.

Здесь благообразья царство,

А царём здесь комендант.

Охраняюсь государством,

Как музейный экспонат.

На подъезде нету кода,

Но решётка на окне.

И прибит Моральный Кодекс

В изголовье на стене.

Не страшны мне катаклизмы,

Что хочу себе пою.

В уголке социализма

Проживаю, как в раю.

Все ведут себя культурно,

Гости на пол не плюют.

У меня при входе урна —

В уголке моём уют.

Притащили мне трибуну

В мой прекрасный уголок.

Постучу по ней и сплюну,

Чтоб никто не уволок.

На меня глядит с портрета

Ленин с кепочкой в руке…

Если жить в Стране Советов,

То уж в Красном уголке.

Не хочу я жить в квартире,

Мне теперь всё нипочём!

Я пожить могла бы в тире,

Впрочем, все мы в нём живём…

* * *

Жизнь есть форма существования белковых тел.

Энгельс

А если окна занавесить

И телевизор не включать,

И не выписывать «Известий»,

И «Правду» тоже не читать,

И не смотреть программу «Время»

Про знамя-племя-вымя-семя,

И двери наглухо закрыть —

То ведь, ей-богу, можно жить!

И не ходить бы на работу,

И не иметь календаря,

Чтобы не знать, когда субботник,

Когда седьмое ноября,

И на партийные собранья,

И на народные гулянья,

И в магазины не ходить —

То ведь, ей-богу, можно жить!

И больше трёх не собираться,

И по возможности молчать,

И на лужайках не играться,

А ночью спать и выключать.

Но ни законам, ни реформам

Не подчиняется пока

Жизнь человечества как форма

Существования белка.

* * *

Зачем фарфор саксонский,

германский, кузнецовский,

когда на свете есть

гранёные стаканы,

в них видно без обмана,

в них видно распрекрасно,

где белое, где красное,

и их не перечесть.

Пусть вид неблагородный,

их любят всенародно,

из них веками пьют.

Гранёные стаканы

не жалко, если бьются,

и к ним не нужны блюдца,

и всюду продают.

Их бьют – они всё живы,

не могут быть фальшивы,

не то что люстры-вазы-хрустали.

Когда-нибудь потомки

произведут раскопки,

отыщут не дома, не корабли,

а – гранёные стаканы

расскажут без обмана

о жизни нашей странной,

о жителях Земли!

Удобные стаканы,

надёжные стаканы

выходят на парад.

Да здравствуют стаканы!

Советские стаканы!

Отличные стаканы

шеренгами стоят

все в ряд!

* * *

Рисует Время мой портрет

и детскую припухлость

переправляет в жёсткость черт,

а стройность плеч – в сутулость.

Суров художник, ни на миг

не прекратит корпенья.

И переписывает лик,

не зная воскресенья.

«Готов портрет, остановись,

молю тебя, художник!»

Но нет, неумолима кисть,

движенье непреложно.

Ещё мазок, ещё черта,

ещё десятилетье…

И вот у сморщенного рта

плетут морщины сети.

Работа