Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

тебя, как ветер в поле / Ловить – вот так же бесполезно. / Любить тебя – железной воле / Себя вручить, скале отвесной. <…> / Тебя любить – как в море плыть, / Где хлещет волнами наотмашь. / Воистину, тебя любить – / Непозволительная роскошь. / Тебя любить – так путь опасен, / Как по горам ползти, скользя. / Но, Боже мой, ты так прекрасен, / Что не любить тебя нельзя».

Это свойство, до предела отдаваться порыву, как раз и сближает её темперамент с Высоцким – именно с мужчиной, хотя в песнях Яровой, безусловно, уверенно выражено женское начало. Пожалуй, от других замечательных женщин-бардов конца XX века её лирические песни отличает ощущение невесомости, отрыва, балансирования на краю, как будто перед шагом в пустоту: «Настанет день – и в воздухе растает / Твоё лицо. / Настанет день – тебя со мной не станет / В конце концов. / Растает тень – рука моя наткнётся / На пустоту. / Настанет день – и голос мой споткнётся / О немоту». А с другой стороны, с патетикой и даже порой высокопарностью некоторых строк соседствует ирония сатирических текстов: «С телом эфирным и телом астральным, / С телом тоническим, телом ментальным / Пили мы прану, дышали эфиром / И заедали зефиром с кефиром»; «Наш режиссёр сделал вводы актрис, / Проверил сначала с десяток Алис, / но после Алис уже так изнемог – / С трудом натянул Пеппи Длинныйчулок». Поэт и режиссёр Юрий Юрченко, вспоминая о своём знакомстве с Катей Яровой, сказал, что она понравилась ему как раз тем, что не витала в облаках, а была нормальной «земной» женщиной, хорошей матерью своему ребёнку и, что он подчеркнул особо, хорошим другом. Ей можно было позвонить среди ночи, попросить о помощи и быть уверенным, что она откликнется и поможет. Вот такой, с позволения сказать, дуализм – от патетики, от переживания на краю, на острие до трезвой иронии и спаянности слова и поступков – сыгравший не последнюю роль в феномене таланта Яровой…

Катя умерла от рака в больнице Новосибирского Академгородка. За три дня до смерти она крестилась. Похоронили её в Москве на Востряковском кладбище, в двух шагах от могилы Андрея Сахарова. Случайность? Но какая-то неслучайная. Почему-то вспомнилась строчка Бориса Пастернака: «А корень красоты – отвага…»

Евгений Евтушенко. Певшая от имени молчащих

© Наследники Евгения Евтушенко, 2023

Иногда хватает нескольких строк, чтобы понять, кто – поэт, а кто – нет. Вот всего четыре строки Кати Яровой об отце, который ушёл из семьи в её детстве:

Ты уходил куда-то далеко —

А я на кухне грела молоко.

Ты уходил куда-то на века

И сдул меня, как пенку с молока.

Тут двух мнений быть не может. Поэт.

А как тонко и щемяще, без упрёков и восхвалений сказано у неё о разнице между теми, кто предпочёл уехать, и теми, кто предпочёл остаться:

Ты глазами провожаешь

Всю загадочную Русь…

Ты не столько уезжаешь,

Сколько я здесь остаюсь.

Она родилась в бывшем Екатеринбурге, и родители назвали её Екатериной, может быть, из духа противоречия, потому что город тогда носил имя одного из главных большевиков, виновных в убийстве царской семьи, – Якова Свердлова. И характер у неё был такой же – сплошной дух противоречия. Но так длинно – Екатериной – её никто не звал, все – Катей.

И подписывалась она: Катя Яровая, хотя, наверное, её поддразнивали как однофамилицу героини из знаменитой некогда пьесы Константина Тренёва «Любовь Яровая». Но вряд ли бы Катя нашла общий язык с молодой учительницей, ставшей несгибаемой большевичкой: у Кати, в отличие от нас, шестидесятников, уже не было иллюзий насчёт «комиссаров в пыльных шлемах». А если бы её муж, отец их единственной дочки, режиссёр Валерий Рыбаков, и поставил эту пьесу, то, скорей всего, из авторской героики сделал бы нечто трагико-пародийное, как это сейчас повелось, хотя кто знает…

Себя она описывала с достаточным чувством самоиронии, едко, но гордо, независимо.

Некоторые поэты из Катиного поколения упражнялись в высокомерном стёбе по поводу наивных иллюзий нашего поколения. Но у поколения Кати так же, как у нас, оказались свои разбитые иллюзии. Она надеялась, что как только не станет высмеянных ею ЦК, цензуры, однопартийной системы и социалистической экономики, то жизнь сразу волшебно переменится.

Своё поколение Катя называла поколением семидесятых. Они были из другого измерения, чем мы, шестидесятники, и в этом не виноваты. Они не пережили ни радости Победы, ни энтузиазма целинников, ни ошеломившей, но и обнадёжившей многих речи Хрущёва против Сталина, ни вспышки раскрепощения на Всемирном фестивале молодёжи и студентов, ни восторга при взлёте Юрия Гагарина, ни бескорыстной романтики Братской ГЭС – первой гигантской стройки, где не работали заключённые, ни воодушевления тысяч слушателей поэзии на стадионах…

Семидесятники созревали в годы тошнотворной скуки, диссидентских процессов, оккупации Чехословакии, войны в Афганистане, параноидального выискивания цензурой малейших аллюзий. Мы успели прорваться в крепость соцреализма и вели там уличные бои, но для семидесятников крепостные ворота были накрепко заперты изнутри недремлющими стражниками.

Дух противоречия заставил Катю писать стихи, которые нельзя было напечатать, но их можно было спеть. И она взяла в руки гитару. Конечно, петь что хочется позволительно было только по квартирам. Возникло даже словечко «квартирник», означавшее концерт у кого-нибудь дома. Так, кстати, начинали как исполнители и Александр Галич, и Владимир Высоцкий, и Булат Окуджава, и Новелла Матвеева.

Авторские песни, не всегда совершенные, но царапающие сердце, постепенно пересиливали блатные песни и вагонные романсы своей искренней сопричастностью с теми, кто поёт, а иногда эзоповской или прямой политизированностью. Гитары слышались в поездах и общежитиях, а у костров, на целине и в тайге, было всенародное подполье на свежем воздухе. С ним никакая цензура ничего не могла поделать. В книге «И возвращается ветер…» Владимир Буковский, сидевший за инакомыслие, пишет: «И уж раз зашла речь о памятниках, то нужно ещё поставить монумент человеку с гитарой. Где, в какой стране скверные любительские магнитофонные записи песенок под гитару будут тайно, под угрозой ареста распространяться в миллионах экземпляров?..»[121]

Я люблю свою песню «Хотят ли русские войны?..» и никогда от неё не отрекусь, но она могла искренне звучать только тогда, когда и была написана, – до того, как мы гусеницами танков переехали надежды на социализм с человеческим лицом в Чехословакии, до бессмысленной войны в Афганистане… И мне, конечно, было горько услышать Катину песню, которую она спела перед ранеными «афганцами»