Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

в ад и возвращающимся оттуда, подобно Орфею. Но при этом её основная задача состояла в поиске собственной идентичности. В ней сама молодость заявляла о смерти. Инициатический акт – её пение и наше слушание – отправлял нас на границу миров, где мы должны были символически умереть и родиться взрослыми.

* * *

Наследие Янки невелико. Плотных, цельных, самостоятельно (без поддержки музыки и голоса) существующих текстов и того меньше. Безусловно, феномен Янки как панк-дивы держался на гармоническом целом – тексты, музыка, исполнение. Рассуждать о синтетическом жанре, используя лишь текст, многие сочтут невозможным. В большой степени это справедливо. Однако именно «голый» текст, какого бы он ни был качества, даёт в нашем случае наиболее полное и в каком-то смысле «рационалистическое» представление о том, с чем мы имеем дело. Формально право на это обеспечивают исследования, которые свидетельствуют: русский рок, следуя поначалу западным образцам, становился всё более вербально ориентированным. Авторы рок-песен имели в загашнике тексты, которые определялись ими как стихи. Более того, и сама Янка, судя по всему, вполне допускала существование своих текстов изолированно.

Для неё самой, очевидно, именно голос был элементом, окончательно определяющим интонацию и направление песни, произведения: «Я оставлю свой голос, свой вымерший лес – / Свой приют», – она говорит о «чужом доме» и жажде освобождения, подразумевая, видимо, собственное тело и освобождение от его бремени. Лес в её текстах активно противопоставлен городу как миру людей, сообществу. Именно поэтому опустошённый, «вымерший» лес её голоса можно расценивать как последнюю возможность, последний бастион, за которым скрывается нечто ценное, сакральное, не предназначенное для посторонних глаз. После того как голос (творческий инструмент) «оставлен», сохраняется лишь текст – музыка здесь уже не играет роли, отходит на задний план, ибо сочетание слов и мелодии, воспроизводимое голосом, больше невозможно. Записанное – лишь отголосок, тень голоса.

Легитимность существования текста без голоса и музыки подтверждается и тем, что Янка была не против выхода самиздатовского сборника, который при её жизни так и не вышел. Об этом сообщают в предисловии к книге «Янка. Стихи», напечатанной в 2003 году, составители – группа коллег по рок- музыке из небольшого городка Усолья-Сибирского Иркутской области, участники местной рок-группы «Флирт». В Иркутске и Усолье Янка бывала не однажды, к ней относились здесь с большим почтением.

Книга, о которой идёт речь, вышла типографским трёхтысячным тиражом. Она во многом повторяла первую самиздатскую книжку, которую издали вскоре после смерти Янки в восьми экземплярах. Стихи были набраны ею самой. Эта книга довольно хаотично составлена, однако стихи щедро иллюстрированы детскими рисунками (не принадлежащими Дягилевой) вперемешку с концертными фотографиями Янки, что создаёт колоссальный эффект: экзистенциальный ужас представлен на самом своём острие – «смертельные» тексты, смежные с детством. Собственно, это и было главным в Янке, за это молодое поколение и приветствовало её. Она открывала путь к инициации. Она и была тем самым ребёнком, который как образец стоял перед нами:

Здесь не кончается война,

Не начинается весна, не продолжается детство

Некуда деваться – нам остались только сны и

       pазговоpы

Я неуклонно стеpвенею с каждым часом

Взросление было её главной и больной темой: обретение новой себя, нового дома, нового сознания. Невозможность быть (представить себя) иной – её трагедия.

* * *

В виде текстов её песни существуют также в книге «Русское поле экспериментов», вышедшей в 1994-м. Там они соседствуют с текстами Егора Летова и Константина Рябинова и кажутся сделанными из другого, куда более сложного, «экзистенциального» теста. В них мощное поэтическое начало представлено в момент выбора (и в некоторых случаях – обретения) ясной, легко опознаваемой формы и тона – Янку ни с кем не спутаешь. А в отдельных эпизодах – в момент тончайшего совпадения с народной культурой. При этом Дягилева не только ангажирует её приемы, но принимает самый её дух, находясь и расцветая в нём.

Янка в некотором смысле очень традиционна. И её бунт – это не бунт Летова, который есть лишь протест Эго в страхе однажды исчезнуть. В Дягилевой в пику такому сугубо материалистическому, «мясному» протесту набрало силу отрицание Эго, непринятие себя как «Я» – другая, собственно говоря, крайность. Естественный переход, который должен был совершиться в ней символически – через символические смерть и воскрешение в иной (взрослой) жизни, – исполнился буквально.

Конечно, мы, дети, ожидавшие своего перехода, не думали об этом. Но, наверное, чувствовали в её жизни и смерти какую- то правду – не силу, не слабость, а страшную и бесповоротную сказочную правду, замешенную на крови, настоящую, в которой имеют значение и сосуществуют не соперничая лишь два величественных и единственно правдивых явления – Жизнь и Смерть.

Не зря же, кстати, и сегодня считается, что она не любила давать интервью. Обычно цитируют её мнение, опубликованное в московском издании «Контр Культ Ур’а» в 1990 году: «Я вообще не понимаю, как можно брать-давать какие-то интервью. Я же могу наврать – скажу одно, а через десять минут – совсем другое. А потом все будут все это читать. Ведь человек настоящий только когда он совсем один, – когда он хоть с кем-то, он уже играет…»[115] Такая тотальная требовательность, жажда достоверности, конечно же, внушала дополнительную симпатию, работая на легенду. Ранняя неожиданная и, в общем-то, загадочная смерть (не было окончательно решено – суицид это или же несчастный случай) сыграли на этот образ. Однако же, кажется, не её внезапный уход «устаканил» его в легендарных границах, а безукоризненная правдивость того, что она транслировала.

* * *

Город как пространство и время войны – хронотоп её текстов. В них царствуют: физическое насилие, всякое притеснение, обещание наказания, требование исполнения приказа. Вещи и признаки войны разбросаны по её текстам так густо, что она сама кажется разочарованным солдатом. Механизмы, орудия уничтожения вступают в конфликт с человеческой плотью – и побеждают.

Милитаризованное, стриженное под ноль и одну гребёнку, управляемое общество, вся инициатива которого – это инициатива толпы на разграбление, унижение и подавление. Взаимные репрессии – нормальное состояние государства и народа, который состоит не из личностей, а из неопределённой инертной или же агрессивной массы. «Засыпаем с чистыми лицами / Среди боя кирпичных судорог». «Дурачок бескозырный», герой её романа, – и есть в каком-то смысле она сама. Это герой, протестующий по большей части молча, – как сама незадолго до гибели ушла в «молчанку», то ли следуя исихастам («учи молчанием» и «лечи молчанием» – в тексте «Фонетический фон, или Слова про слова»), то ли в самом деле оставляя голос, прощаясь