Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Я в настоящем задыхаюсь,

Других времён не находя…

Именно в этих судорожных приступах удушья Сопровский ищет свой «выпрямительный вздох», обретает ритм собственного поэтического дыхания. Откуда бы взяться свежему воздуху? Неоткуда: его надо создать самим, добыть из-под спуда, из-под глыб – ведь поэзия, как известно, и есть воздух. Это такие времена, когда поэт – чужой на своей земле. В том-то и катастрофа – в разверзшейся пропасти, культурном беспамятстве, когда люди не понимают, кто они и откуда. Но этим же определяется задача поэта – извлечь «фамильный клад из-под спуда», обрести культурную вменяемость, вернуть русской поэзии «культурную силу».

Эту задачу и решала группа «Московское время», полагаясь на «пристрастие к российской поэтической традиции вместе с чуткостью ко времени, к его больным вопросам, к живым его чертам» (формулировка из черновика статьи Сопровского о «Московском времени», сохранившегося в домашнем архиве Татьяны Полетаевой). Сопровский действовал в строгом соответствии с выбранной стратегией, словно подхватывая оборванную песню на другом краю пропасти, как бы перекладывая на ту же музыку новые слова.

Его самиздатская книга «1974» – лирический дневник целого года, день за днём – попытка реализовать концепцию одной из лучших поэтических книг XX века, пастернаковской «Сестра моя – жизнь», которая, как известно, снабжена подзаголовком «Стихи лета 1917 года». Этим, правда, прямое влияние Пастернака исчерпывается, однако постоянно ощущается самое непосредственное воздействие позднего Мандельштама – почти в каждом стихотворении, в интонациях, в самом торжественно-трагическом строе стиха, что Сопровский и не думает скрывать, насыщая свой образный ряд прямыми аллюзиями на этого, наверное, важнейшего для авторов группы «Московское время» (и не только для них) поэта.

В программном цикле «Волчья кровь» Сопровский вступает в прямой диалог с предшественниками, формулируя собственную авторскую позицию. Он возражает Пастернаку: «Но я-то не видал, по счастью, / Тобой усвоенных с трудом / Счастливых снов советской власти / О красном веке золотом». И тут же поясняет в сноске: «Речь идёт только о пастернаковских идеях жертвенной роли интеллигенции в революции» – то есть не стоит преувеличивать значение высказанных упрёков, не надо переносить идеологию на эстетику. В том же русле ведётся разговор с Мандельштамом, к которому сразу отсылает название цикла. Сопровский как раз ощущает себя «волком по крови своей»: «Волчьей крови во мне – хоть ушат подставляй». Он воспевает не век-волкодав, а свой «волчий век»: «Я – пью за волчье сладкое житьё, / За свет звезды над участью угрюмой». Он – не ягнёнок на закланье («жертвенная роль интеллигенции»), он жаждет поэтического реванша. Пусть гибельного (тут нет никаких иллюзий, и поэт готов, чтобы его кровь «…щедро собачий украсила пир, / Настоящая, волчья, моя»), но вещи должны быть наконец названы своими именами. Поэзия должна сказать: то, что тут творится, – это вовсе не священное жертвоприношение, а кровавый собачий пир. Поэзия восторжествует, пусть и погибая.

Амбициозный замысел книги «1974» не удалось реализовать в полной мере. Для этого ведь потребовалось бы обрести ту самую «жизненно-культурную позицию силы», в чём Сопровский и пять лет спустя отказывал себе и даже такому столь ценимому им и к тому времени действительно вполне зрелому поэту, как Алексей Цветков. Была проделана важная работа, сказаны принципиальные слова, заложен фундамент авторской образной системы. Но свои лучшие стихи Сопровскому ещё предстояло написать.

Парадоксально, но в зрелых вещах Сопровского находится место и для столь вроде бы не любимой им иронии:

В Европе дождливо (смотрите футбольный обзор)

Неделю подряд: от Атлантики и до Урала.

В такую погоду хороший хозяин на двор

Собаку не гонит…. (Икурево подорожало.)

Это уже не прежняя музыка на новый лад, это что-то другое. Конечно, всё, о чём говорилось раньше, остаётся в силе. Сопровский всё так же понимает свою поэтическую работу как «полночный труд историка и вора» – труд, который «окупится нескоро»:

Опять на пробу воздух горек,

Как охлаждённое вино.

Уходит год. Его историк

Берёт перо, глядит в окно.

«Вор» – потому что «волк», потому что «чужой до последнего дня» языку, «…на котором эпоха / Так рьяно учила меня». «Волк» – потому что внутри всё та же «хищная кровь» времени:

Я знал назубок моё время,

Во мне его хищная кровь…

Все мотивы и образы – развитие заявленных ранее, стих в целом сохраняет торжественно-трагический строй, но обретает и какие-то дополнительные степени художественной свободы. Сергей Гандлевский говорил о присущей Сопровскому почти классицистической строгости стилевой иерархии высказываний разного жанра: один стиль подобает дружескому трёпу, другой – серьёзному разговору и т. д. Поэтической речи в понимании Сопровского подобала торжественность. Однако огромный поэтический талант и безукоризненный вкус заставили Сопровского пренебречь в стихах лишними церемониями. Дело не только в иронии и открытости стиха убогим реалиям советской жизни – в конце концов, «переплавка» этого вторсырья в высокую поэзию изначально входила в круг задач «Московского времени». Стих Сопровского стал по-настоящему раскрепощённым, художественно независимым – когда «поэт сам избирает предмет для своих песен», а не следует некоей заданной стратегии. Дав больше прав живой, звучащей речи (в том числе и своей внутренней), раньше показавшейся бы слишком случайной, неуместной, неподобающей, Сопровский обнаружил, что как раз это «случайное» порой бьёт в самую точку, в самый нерв стиха, позволяя выразить главное с максимальной силой:

Дважды два, положим, девять —

А не двадцать пять.

Ничего не стоит делать,

Разве только ждать

И надеяться, как Монте

Кристо говорил, —

Вглядываясь в горизонты

Писем да могил.

Раньше были всё больше песни, теперь случаются и песенки:

Спой мне песенку, что ли, – а лучше

Помолчим ни о чём – ни о чём.

Облака собираются в тучи.

Дальний выхлоп – а может, и гром.

Ничего, что нам плохо живётся.

Хорошо, что живётся пока.

Будто ангельские полководцы,

Светлым строем летят облака.

Демократы со следственным стажем

Нас ещё позовут на допрос.

Где мы были – понятно, не скажем.

А что делали – то и сбылось.

И, по-моему, эти песенки – среди вершин лирики Сопровского.

В 1980-е годы, пожалуй, уже можно было говорить об обретении новейшей русской поэзией «жизненно-культурной позиции силы» – не в последнюю очередь вследствие поэтической работы группы «Московское время», но и благодаря другим поэтам того же поколения, а также поэтам 1960-х годов – вообще всей неофициальной, неподцензурной поэзии, развитой культуры сам- и тамиздата. В том же письме Цветкову Сопровский крайне нелестно отзывается о впервые прочитанных им в антологии «Аполлон-77» поэтах-конкретистах, предшественниках концептуализма. Нетрудно представить, насколько чужд был такому