Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

его жизни. Вот он – мальчик, втаскивает самодельный самокат в подъезд коренастого дома. С трудом волочит его на третий этаж, останавливается перед высокой дверью и, подпрыгнув, успевает нажать кнопку дребезжащего звонка. Проходит вечность секунд, прежде чем замок щёлкает, – на пороге вырастает мать, пахнущая луком и теплом»[102]. Все детали выпуклые, ощутимые. Однако фантасмагория, которая случается с героем затем, перечёркивает достоверность этого чувственного опыта: незнакомец, встреченный героем Т., приводит его на чердак, где «перед Т. Ошарашенным предстало клокочущее и свистящее Неведомое. От каменного топора до последней кибернетической машины – с миллиардами лиц… <…> А там, на самом верху этого нагромождения, заливался, звенел бубенцами матерчатый колпак»[103]. Вся жизнь Т., изготовленного некогда незнакомцем в качестве серийного экземпляра, возобновляемого вновь и вновь, оказывается наведённой галлюцинацией. «– Шут! – в угаре хрипел Т. сквозь стиснутые зубы. – Вы выковали из меня громадное ухо, ухо-локатор. Я могу принимать сигналы из любых галактик. Так подарите меня человечеству»[104]. Фрагмент завершается тем, что герой возвращается в реальный мир в качестве живого человека: «А по крышам, по подоконникам, по прохожим опять шелестел дождь. Монотонность и настойчивость стучались во всё кругом»[105]. В этом прозаическом отрывке звучит поэзия, пробивающая толщу монотонной повседневности. Как и в стихах Александра, слой за слоем вскрывающих в отвалах пустой породы драгоценные жилки.

Теперь, возвращаясь к цитате из Набокова, которой я начала эту статью, я думаю о том, что в самой фамилии поэта заключается метафора. В отличие от набоковского ныряльщика Рудницкому пришлось пробиваться сквозь гораздо более плотные среды глухоты и хаоса за своим чёрным жемчугом. Платой за них, как это часто бывает с поэтами, оказалась красная руда жизни.

Александр Сопровский (1953–1990)

Родился в Москве. Учился с перерывами на филологическом и историческом факультетах Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Работал бойлерщиком, рабочим в экспедициях, церковным сторожем, занимался стихотворными переводами и репетиторством. С 1975 года начал издавать самиздатскую антологию «Московское время» вместе с Сергеем Гандлевским, Александром Казинцевым, Бахытом Кенжеевым, Татьяной Полетаевой и Алексеем Цветковым. В 1983 году ему были вынесены сразу два прокурорских предупреждения: за «антисоветскую агитацию» и за «тунеядство». В годы перестройки организовал литературный клуб «Московское время» (1987).

Был сбит на Проспекте Мира автомобилем. Посмертно вышли книги: «Начало прощания» (М.: Библиотека «Огонёк», 1991), «Правота поэта» (М.: Библиотека Мандельштамовского общества, 1997), «Признание в любви» (М.: Летний сад, 2008).

© Наследники Александра Сопровского, 2023

Я из земли, где всё иначе

* * *

Все те, кто ушёл за простор,

Вернутся, как северный ветер.

Должно быть, я слишком хитёр:

Меня не возьмут на рассвете.

Не будет конвоев и плах,

Предсмертных неряшливых строчек,

Ни праздничных белых рубах,

Ни лагеря, ни одиночек.

Ни чёрных рыданий родни,

Ни каторжной вечной работы.

Длинны мои мирные дни.

Я страшно живуч отчего-то.

Поэтому я додержусь

До первых порывов Борея.

Не вовремя кается трус —

И трусы просрочили время.

Я знаю, в назначенный день

Протянут мне крепкие пальцы

Пришедшие с ветром скитальцы

С вестями от прежних людей.

1974

* * *

Кто на Пресненских?

                 Тихо в природе,

Но под праздник в квартале пустом

Бродит заполночь меж подворотен

Подколодной гармоники стон.

Вся в звездах запредельная зона.

Там небесная блеет овца

Или Майру зовёт Эригона,

Чтобы вместе оплакать отца.

А на Пресне старик из Ростова

Бессловесное что-то поёт.

Не поймёшь в этой песне ни слова,

Лишь беззубо колышется рот.

И недаром обиженный дядя —

Честь завода, рабочая кость, —

Вымещает на старом бродяге

Коренную, понятную злость.

И под небом отчаянно-синим

Он сощурился на старика,

Слово ищет, находит с усильем:

– Как тебя не убили пока?

Как тебя не убили, такого? —

А старик только под нос бурчит,

Не поймёшь в этой песне ни слова,

Да и песня уже не звучит.

Тихо длятся февральские ночи.

Лишь гармоника стонет не в лад,

Да созвездий морозные очи

На блестящие крыши глядят.

Поножовщиной пахнет на свете

В час людских и кошачьих грехов.

Волопас, ты за это в ответе:

Для чего ты поил пастухов?

1975

* * *

Заката рыжая полоска —

Как будто птица горихвостка

Взмахнула огненным пером

Над керосиновым ведром.

Её усильем невесомым

Обочины озарены

Бесшумным заревом весёлым

До появления луны.

Покуда нам нельзя на волю,

Пока в неволе мочи нет —

Остался свет на нашу долю,

Ночной предавгустовый свет.

Остался впредь до жути зимней

Под осязаемой луной

На нашу долю – короб синий

Нагретый, звёздный и земной.

Нам остаётся месяц лета —

И можно ждать, как всякий год,

Пока багровый круг рассвета

Над хрупким дымом не взойдёт.

Мы в чистом воздухе окраин,

Как пробки, фортки отворяем —

И пьём рябиновый настой

С последней выжатой звездой.

В такие дни острее слышит

Намёки совести душа.

Над самым ухом осень дышит,

Листами твёрдыми шурша.

И надо, с зоркостью орлиной

На глаз отмерив крайний срок,

Надежду вылепить из глины

Размытых ливнями дорог.

1975

* * *

Ты помнишь: мост, поставленный над чёрной,

Неторопливо плещущей водой,

Колокола под шапкой золочёной

И стойкий контур башни угловой.

А там, вдали, где небо полосато,

В многоязыком сумрачном огне

Прошла душа над уровнем заката —

И не вернулась, прежняя, ко мне.

Когда же ночи тёмная громада

Всей синевой надавит на стекло,

Прихлынет космос веяньем распада —

И мокрый ветер дышит тяжело.

Но смерти нет. И, от суда хранима,

Как будто куща в облачной дали, —

В налётах дыма чёрная равнина,

И пятна крови в гаревой пыли.

Пора мне знать: окупится не скоро,

Сверяя счёт по суткам и годам,

Полночный труд историка и вора,

Что я живым однажды передам.

Настанет день, и всё преобразится,

Зайдётся сердце ёрзать невпопад,

И будет – март, и светлая водица

Размоет рёбра зданий и оград…

И поплывёт – путей не разобрать —

Огромный город – мерой не измерить.

Как это близко – умирать и верить.

Как это длится – жить и умирать.

1977

* * *

Отара в тумане скользит по холму.

Равнина незрима для глаза.

Доколе же брату прощать моему:

Скажи – до седьмого ли раза?

Стада исчезали – и скрылись совсем

За синий расщеп перевала,

Когда непреклонное: семижды семь —

В ответ на века прозвучало.