Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

кроет роза сном прозрачным.

Зимой до звёздочки Астарты

Доносит вьюга эдельвейсы,

Как рады инопланетяне

Неведомым надгорным песням.

А по Москве гуляют пальмы,

Цветут витрины магазинов,

И манекенные мещане

Магнолий созерцают диво.

Солнечный луч

В час, когда на башенной лесе

водит щёки умытое солнце,

и лазурный пиджак надевает

родовое хрустящее небо,

вынимает докучливый пращур

вихрь лежалый из снежных бензолов,

и цветастые усья выводит

сумасшедший на дутом подносе,

я взглянул на сверкнувшую плазму

  как рыбак, что не справился с рыбой,

и она теперь тащит весь город

  в швейных снах, в шерстяной суматохе:

ходит раб с временною авоськой,

   чешуя наряжается в жало,

в ручках амфор морящих отколот

  синещёкий, беспаспортный воздух.

Зверинец

Серое утро. Зверята спешат на работу.

Складки одежды похмельны и спины продрогли,

В лицах, однако, стабильное знанье успеха.

Как бы хотел я быть предан их стадному долгу,

Но не могу, нагнетая о пище заботы,

Ноги бесцельно влекут меня саблей проспекта.

Башня бьёт «десять». Забыв халхингольские ссоры,

Псы-сторожа в налокотниках ситцевых, синих,

Лилией жёлтой плюясь, сквернословя палату,

Не торопясь прибивают плакат к козырьку магазина.

Купите всё, вплоть до власти гнилья помидора,

Если дано превращать в бегемота зарплату.

Мой бюджет – нуль, он давно вкуса денег не знает,

Шкап опустел и карман табаком опорошен,

Раньше, признаться, я грош занимал по знакомым,

Раньше, признаться, я был окостюмлен, начёсан…

Втайне, признаться, я грош долговой презираю.

Вот и сную средь толпы скаковым насекомым.

Есть у меня в часы пик озорная забава:

Ловко пропасть в толчее разнобоя потока,

Вшой приторочиться к платью козы иль верблюда

И шантажировать щипом огрызок порока,

Пусть из авоськи блондинки подобием лавы

Валится наземь реальный, размноженный рубль.

Так и сегодня соблазна души не сдержал я.

– Эй, оборванец, гляди, с тротуара дороги

Две вожделеннопрекрасны вихрятся бумажки,

Приобретёшь на них пару перчаток-острогов.

– Нет, мне претит для желудка столовая кашка,

Я бы на таксомашине хотел покататься.

Гаммой неведного прихоти дрогнули клёны,

Из-за точёного шпиля цветка светофора

Автомобиль появляется ядеркой строгой,

Рдяны, брезгливы прожилки белков продувного шофёра,

Из-за навеса стекла светлячок пламенеет зелёно,

Чуждый, как город с его вездесущим налогом.

Ну-с. Я сажусь. Называю и время, и место.

Юркая лапка взвинтила расплаты рулетку,

И понеслись мы по трасс голубых перекатам,

Трубные сфинксы тянулись вдоль сабли-проспекта.

Ехали долго, быть может, в далёкой Бразильи Фиеста,

Пораскровавив быков-теодоров, окончилась Летой.

Нам улюлюкали вслед всполошённые стаи,

Стайки гиен кувыркались пред шинами, мыслили позы,

На перекрёстках мелькали забавные в джинсах мартышки,

С ними общались вараны все в складках вельветовой кожи…

Город спешил на работу, а серые старые мыши всё корчили рожи.

Птицы в клетке

Мы так долго боролись,

Что вовсе летать разучились,

Наших крыл ярлыки

Сам творец не сумел воссоздать.

От хозяев бежав,

Мы к творцу своему возвратились.

Мы летать разучились,

Творец нами сможет летать.

Как кому рассказать,

Как мы в утлом пространстве бесились,

Как о клеть грудью бились,

Пытаясь преграду сломать?

Ничего не могли,

И в крови наша мудрость родилась:

Мы летать не смогли,

Значит, клеть мы научим летать.

* * *

Приснилась мне епископа хромого

Летящая в беспамятстве коляска:

Лак-чёрная, как ряса умной Нокты,

Когда покрыты оси снежным взрывом.

И ты, средь куртизанок слишком прямо

Смеющаяся тёмному аббату,

Плечом клонилась.

На лёд с бряцаньем сыпались червонцы

И, корчась золотыми червяками,

От стрел дороги расползались к насту,

Под выбитыми вихрем колпаками.

И били, в злобе, в днище каблуками,

Как в барабан, на шутовском рыдване.

И верно в лоб неслась мне оголтело

Конь-пятерня; жужжал фаланг кнутина;

Настёгивал возничий рыхлокосый

И мёрзлый хлыст гремел дугой свинцовой.

Хоть блеск свинца сливался в силуэте,

Он дырку прорубил между глазами.

И я на миг почувствовал решимость:

Украсть тебя от них в беспечном прыге;

Но тут же струсил – непреодолимость

Под черепом прошлась чертой багровой.

И в подсознанье резко сбилась плаха;

И город лунный выкип в град затменья.

А экипаж всё нёсся, завывая,

И в развороты трахал бубенцами;

И прянув с кручи, проломляя воздух,

На вдавь подков и с рваными ноздрями

Нелепо рухнул, проклиная время

И проклиная опоздавших смелость.

Но прочь не унеслась тогда карета.

Прожорливой вертелась оси ближе.

И ты – плевком плеща за скудный ворот…

Притворен полукардинал кроваво-рыжий,

Ах, сапога протез на выю ставя,

Как фартук ката, вязь потна сутаны.

И с воем, взгромоздясь на тела куклу,

Разрезали живот мне веерами;

И грязный снег набили в место чрева;

И псом скакать, скакали, пред конями.

И, в дёснах сжав гипюр-перчатки память,

Пёс ринулся вперёд, пред лошаками,

Весь гладкий, лишаями, хвост скрутивши,

Где по нему не топали копыта,

Рвалась дворняга в лёд скорей, чем лани,

И мышь районными дворами.

И круг забытых снега бороздами…

Тянулись журавлиною зимою.

* * *

Театр самоубийц —

слишком дурной театр,

чтоб в белых тапочках

порхать

по жизни сцене.

Облачно дерево,

и вьются бесы в смене

сменяемых, как груши,

поколений.

И после, как кадык —

затычка телу в кресле, —

душа сама формулу отворяет

или проходит сквозь

стекла окошко?

И, как любовница,

Иисуса ожидает?

Или чурается?

И страшно ей немножко?

* * *

Верёвчатая леса разбухла и порвалась.

Рыба с крючком в разорванной губе

продолжала идти на нерест.

– Карлик с головой Бетховена, сможете ли вы,

стоя на лестничной клетке, зазвонить

в тысячи звонких колокольчиков,

режущих слух?

Плотина преградила течение реки.

И рыба с крючком в разодранной губе,

и карлик с головой Бетховена

разбились о бетонные сваи.

…Пустота. Тишина. Неизбежность.

Всё когда-то приходит к концу.

Соберу всю звериную нежность

И тебя, Пустота, на руках понесу.

* * *

Скука, тянущее состояние искусственного рая,

Сжился я с твоим всевидящим оком,

Сам стал я скукой длинной, долгой, весомой,

Как принцессы вздорная чёлка.

Импровизация

Не можется: не пишет друг из Кисловодска.

В пример поэтам с тростью не пойду по улице собак будить.

Ботинок уж не жмёт… но страшно петь, ещё страшнее жить…

Смотрю весну в окно – ужель и дружба здесь под стать

                                 трубе заводской?

Стряхнул я пепел на бумагу… Раньше мог гордиться,

что из дому сто раз на дню, с товарищем сбежав,

мог одиночество разыгрывать страдающий зував.

Так