Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

к сыну, когда приходили гости, но дальше рукопожатий, как правило, дело не заходило – Саша как-то необидно и тихо его выпроваживал. Однажды Валентин Захарович всё-таки обиделся. Кажется, он был в подпитии и ему приспичило поболтать, Саша же ошибочно посчитал, что гостю это будет в тягость. Я стал свидетелем если не скандала – скандалящего Сашу мне видеть не довелось ни разу, – то некоторой размолвки.

– А вот ведь, Саш, слишком ты торопишься иногда, – укоризненно заметил Валентин Захарович.

– Это, знаешь, пап, не только я тороплюсь, жизнь становится быстрее, вступать в противоборство с этим ускорением темпа контрпродуктивно! – меланхолично возразил Саша. – Вот наш гость вполне может быть, что уже прожил этот день и погружается в субъективное пространство его персональной ночи. И наши распри могут в это пространство внести те нюансы, за которые мы не готовы брать ответственность.

После некоторой паузы Саша завершил тираду трагическим финалом:

– Лично я – не готов…

Я пытаюсь воспроизвести если не строй, то некоторое приближение к строю Сашиной речи – и терплю фиаско. Сашина речь удивляла. С обилием причастных и деепричастных оборотов, книжных слов и идиом, отвлечённостей и абстракций – у кого-то другого она, может быть, выглядела бы манерным выпендрёжем. Для Саши она была органична. Иногда во время разговора он делал паузу – за ней следовали или редкое слово, или особо сложный синтаксический оборот. Странно, но в его стихах всё выстраивалось по-другому. Налицо была дихотомия: Саша устный не совпадал с Сашей литературным, но и тот и другой были в высшей степени оригинальны. С Сашей литературным я познакомился чуть раньше.

Время от времени на заседания литобъединения «Факел» забредали неприкаянные авторы: иногда сразу же вживую, иногда их опережали тексты. Как-то ментор лито Юрий Борисович Орлицкий отозвал меня в сторону:

– Вам, Георгий, может быть интересно, тут явно футуризмом попахивает. Автор придёт на следующее заседание.

С этими словами он вручил небольшую стопку машинописных листов. Разумеется, проигнорировать следующее заседание я не мог. Чего не скажешь об остальных участниках. В памяти отложилось, что кроме Юрия Борисовича и меня никто, собственно, и не пришёл. Я опоздал. Гость сидел спиной ко мне. Орлицкий по праву руководителя, как обычно, во главе стола. Довольно бесцеремонно поставив стул напротив гостя, я принялся с интересом его рассматривать. Светлые глаза, дружелюбно глядящие сквозь очки с большими толстыми линзами, лохматый, но не слишком длинный хаер, зубастый рот. Я был уверен, что человек, начитавшись Хлебникова, теперь подражает будетлянину. Поразительно, Хлебникова гость не читал. Имя, само собой, знакомо, но пока руки как-то не доходили. Дело принимало совсем другой оборот. Как Мариотт вслед за Бойлем открыл тот же самый закон, наш современник, пусть с большим временным разрывом, движется по траектории, проложенной Велимиром! Было от чего обалдеть.

Впоследствии Саша пояснит, что побудило его обратиться к абстрактной поэзии. Чистой абстракции, то есть тотальной зауми в кручёныховском духе, у него не было, заумные слова вкраплялись во вполне конвенциональные синтаксис и лексикон. Конвенциональность, скажем честно, относительную и расшатываемую разными способами, вплоть до форм слов: «пьянён», «пепела», или «запелёнанный». Откуда же страсть к зауми, окказионализмам, агнонимам (я, к стыду своему, долгое время считал «рокайль» сугубо Сашиным неологизмом) и эрративам? Направление мыслей было, как можно понять, следующим…

Слово «стол», для примера, имеет в виду любой стол. Все столы объединены общими для них признаками, которые и подразумеваются в этом слове. Появлению слова предшествовало осознание этой общности. Осознав её, человек смотрит на стол и видит в нём «стол». Между тем любая общность умозрительна. Конкретный предмет имеет уникальные свойства, присущие только ему. Попав в ловушку понятий, человек повсюду обнаруживает только общности, мир же уникальностей, своего рода «тёмная материя» окружающего мира, теперь от него скрыт. Сашиной задачей – прошу оценить грандиозность замысла – стало не создание текстов. Задачей стало – изменить восприятие мира.

Вы скажете, всё это было в классический период авангардизма. Но с тем же Хлебниковым Саша не совпадал если не в методе, то в направлении движения. Хлебников искал и находил смысл, Саша, наоборот, предполагал раствориться в пространствах по ту сторону смысла, в этом смысле (мои извинения за тавтологию) он дитя психоделической революции, о чём ещё будет повод упомянуть. Созидание нового мира не занимало Сашу ни в малейшей степени. Не вождь, но шаман, не трибун, но гедонист.

Фольклорные интонации его стихов – об этом следовало бы поподробнее, ведь это первое, что бросается в глаза, – не инспирированы реальным фольклором. Это одновременно не- и неофольклор. Не принадлежащий к какому-либо сообществу, не отсылающий к каким-либо сюжетам кроме того мнимого сообщества и тех сюжетов, которые создаются непосредственно этими текстами. Представить людей, напрямую руководствующихся Сашиными советами («плюнь в лужу гнедой криви» и т. п.), можно разве что в одном случае – если в постапокалиптическом мире тетрадь с его стихами будет обнаружена выродившимися потомками. Думаю, этот фэнтезийный мир существует в тех же пространствах по ту сторону смысла, где Саша «видел жизнь вещей».

Сашин поэтический дебют состоялся, однако, в совсем ином ключе. Ситуация отчасти анекдотическая. После покупки магнитофона возникла идея проверить возможности звукозаписи. Так появился пародийный цикл квази-рок-опер. Их Саша записывал в компании с ближайшим школьным другом, а затем и коллегой по бизнесу, Колей Козловым. Действующими лицами опер стали члены Политбюро ЦК КПСС: от Брежнева, Суслова и Демичева до Капитонова, Долгих и Зимянина… Их арии излагали передовицы тогдашних газет в поэтическом переложении. Борьба за развитой социализм, противостояние тлетворной буржуазной культуре, повышение производительности труда, битва за урожай на колхозных полях – об этом пелось в манере советских и зарубежных поп-идолов. Коле Козлову забава впоследствии обошлась дорого, его исключили из вуза (наябедничал кто-то из послушавших карикатурные «заседания Политбюро ЦК»). Взяли «органы» на заметку и Сашу. Сам он об этой истории вспоминал не очень охотно, но с юмором. Завершающее творение в этой стилистике было создано уже в октябре 1993-го года и «воспроизводило» заседания вскоре расстрелянного Парламента. Арии на этот раз исполняли Руцкой, Макашов и Хасбулатов… Записи эти, к сожалению, утрачены, так что «концептуалистская» сторона Сашиного творчества осталась только в воспоминаниях. А свои «неофольклорные» стихи Саша почти никому не показывал, не пытался публиковать, даже никогда не читал вслух. Хотя отдельные фразы из них превратил в мемы – повторяя их в определённых ситуациях.

Проспект Ленина, 5 – по этому адресу Саша прожил значительную часть своей недолгой жизни. Ныне оживлённая транспортная магистраль, в те времена – тишайший вялый