Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

аппендикс. По проложенным в центре проспекта рельсам ничего не ходило, они заржавели и заросли травой. На них сидела и пила пиво неагрессивная молодёжь из интеллигентных семей. Сквозного проезда для автотранспорта тоже не было. Сюда забредали лишь такси и пока не столь многочисленные личные авто обитателей окрестных домов. Саша не был единственным моим другом, здесь жившим. Чаще всего я шёл сюда наугад: кто-нибудь да окажется дома. Сашина позиция в списке посещений была в начале. Семиподъездная девятиэтажка, оставляешь справа художественную школу, потом сворачиваешь в проезд во двор.

В первую же встречу выяснилось: Саша – меломан. У него было всё. Всё, что интересовало меня. Саша был одним из немногих в городе, кто при упоминании любого из альбомов The Mothers of Invention, Soft Machine, Майка Олдфилда или Клауса Шульце, покопавшись в своих хаотичных залежах, тут же ставил на магнитофон бобину с плёнкой. Сольные альбомы Сида Барретта, которые тот записал после ухода из Pink Floyd? Пожалуйста! А что там пел Артур Браун после того, как распрощался с Винсентом Крейном и The Crazy World приказал долго жить? Давай послушаем! Слушал музыку Саша своеобразно.

Стоит упомянуть: закончил он 11-ю школу – с углубленным изучением английского. Чуть ли не единственную в городе, где языку действительно учили. По всей вероятности, и для него это был едва ли не единственный школьный предмет, действительно его интересовавший.

Итак, в процессе слушания Саша вскакивал, ставил запись на паузу и подробнейше разбирал, о чём именно спел сейчас Моррисон (впрочем, любимой пластинкой Саши была An American Prayer, где Моррисон не поёт, а читает и рассказывает) или Капитан Бычье Сердце. Был он из тех переводчиков, для которых дорог дух, а не буква, и, подозреваю, временами понимал тексты тоже очень своеобразно.

Фирменный магазин «Мелодия», рядом с которым тёрлись меломаны, располагался всего в полукилометре от Сашиного подъезда. Там Саша, при всех своих странностях, а может, и благодаря им, был как рыба в воде. В конце концов, в тот не слишком долгий период, когда продавцов музыки перестали гонять, Саша занял место перед «Мелодией». Коммерсантом он был, мягко говоря, не блестящим, но, пока корпорации и монополисты не наложили тяжёлую лапу на этот сектор рынка, прокормиться можно было и здесь. Конечно, Заппой и Капитаном Бычье Сердце прокормиться нельзя было и тогда. Но Саша случайно набрёл на «жилу». «Жилой» оказались обильно издававшиеся в те времена виниловые пластинки. В городе-миллионнике, изголодавшемся по современной музыке, расхватывали их довольно быстро. Оказалось, что по советской неубиваемой традиции часть этих пластинок торговые организации распихивали по медвежьим углам – деревням, где они и пылились в компании с книгами Булгакова и Пастернака, Шаламова и Буковского. Это не шутка, я сам покупал Шаламова, Буковского, Марченко и менее известные книги того же рода в райцентре Большая Глушица в 110-ти километрах от областного центра. Разок-другой-третий Саша съездил просто ради любопытства, пока не выяснилось, что это наиболее прибыльные из его коммерческих операций.

Чаще всего здесь, у «Мелодии», мы и встречались. Оттаскивали нераспроданный винил к Саше домой, закупали… тут придётся упомянуть ещё об одной «жиле»… Люди моего поколения помнят сухие молдавские вина: «Совиньон», «Фетяска», «Алиготе»… Делали их из натурального виноградного сока. Алкоголики не покупали их принципиально: мало градусов. Снобы предпочитали более громкие названия, да и жуткие пластмассовые пробки-набалдашники отвращали взор. Как случайно обнаружилось, в магазине неподалёку чуть не полсклада забито ящиками с не востребованными никем молдавскими винами. Никем, кроме нас. Продавщица выносила несколько запылённых бутылок, на наших глазах отирая их фартуком. Сначала ещё сердобольно интересуясь, не вскрыть ли пластмассовые набалдашники, а потом уже и не интересуясь, а просто натренированными движениями срезая острым ножом боковину пробки. Благодаря чему бутылка превращалась в легко откупориваемую.

Всё хорошее когда-нибудь кончается. Не помню, сколько месяцев или даже лет нам понадобилось для того, чтобы опустошить эти залежи. Но в один далеко не прекрасный день продавщица вместо нескольких бутылок вынесла одну.

Нашей страстью, помимо психоделического рока и не менее психоделических стихов, стали своеобычные путешествия по родному городу.

И в годы позднего застоя, и в последующую перестройку, и в лихие девяностые Самара изобиловала уютными пустырями, крышами, полузаброшенными двориками, полуоставленными жилыми и индустриальными строениями, дачами, кладбищами, стадионами, самовольно разросшейся в неожиданных местах зеленью, бесхозными участками побережий Волги и Самарки. Саша оказался ценителем, исследователем и обитателем этой ныне исчезнувшей, отрезанной высокими заборами, охраной и шлагбаумами, подмятой многоэтажными человековейниками, автостоянками и торговыми центрами Самары. Тягостной трансформации любимого города Саша уже не застал, но триумф попсы и говнорока и не обещал иного будущего, кроме того, которое наступило.

Временами мы попадали в удивительные ситуации («пространства» – любил говорить Саша).

Раз, обнаружив в одном из дворов полузаброшенную беседку, мы обосновались в ней. Уговорив очередную порцию молдавского винпрома, мы что-то бурно обсуждали, когда вдруг услышали перестук колёс. Затем послышался паровозный гудок и… во дворе появился состав из нескольких вагонов с паровозом во главе. Состав пересёк двор, проскочив в каком-то метре от нас.

Оказалось, через двор шла узкоколейка, рельсы которой заросли настолько, что мы умудрились их не заметить.

Саша погиб, сорвавшись с балкона высотного дома. Поехал навестить старшего брата, немного выпил в честь встречи, вышел на балкон покурить и не вернулся. Была ли это трагическая случайность или добровольный уход из жизни – этого нам знать не дано.

Юлия Подлубнова. Мой камень, ты вечен

© Юлия Подлубнова, 2023

Иные поэты начинаются с того, что сводят в своих текстах традиции и конвенции, ранее несводимые, и те с высоты своей авторитетности легитимируют всё, что из них произрастает. Другие поэты соединяют то, что ещё не является традициями и конвенциями, хотя не исключено, что может стать таковым. И здесь, на этом стыке неочевидного, могут оформляться самые неожиданные и инновационные поэтические практики, обновляющие, трансформирующие поэзию как таковую. Если, конечно, процесс оформления по каким-либо причинам не нарушается, а приёмы не консервируются.

Зачем это предуведомление в разговоре про Александра Пурыгина? Отвечая на свой собственный вопрос, выделю два момента. Во-первых, при всём количестве текстов, хранящихся в архиве Самарского литературно-мемориального музея и у вдовы поэта, перед нами автор, который скорее находился в процессе становления. Как, впрочем, и многие поэты в возрасте 30 плюс-минус, что жили в доинтернетную эпоху в городах, отстоящих от Москвы и Ленинграда-Петербурга на сотни и тысячи километров, да и не рвались в литературную жизнь с её интенсивной коммуникацией – и часто в качестве