Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

обратной её стороны творческой возгонкой. Во-вторых, Александра Пурыгина оказывается непросто отнести к первому типу поэтов: в неоклассики он не годится, но и включение в ряды новаторов не менее затруднительно.

И вот почему. В мемуарном эссе Георгия Квантришвили[96] вполне убедительно обозначены творческие ориентиры Александра Пурыгина: Велимир Хлебников и психоделический рок. Что такое Велимир Хлебников для поколения тех, кто в какой-то момент, вероятно, в 1990-е или 2000-е, должен был потеснить на поэтической сцене восьмидесятников с их культом Мандельштама? Один из тех поэтов (наряду, скажем, с Хармсом и обэриутами), которые не казались застывшими в стилистической статуарности, в ком чувствовался взрывоопасный потенциал авангарда (концепция авангарда в те баснословные времена ещё не казалась девальвированной) и которые расширяли представления о горизонтах возможного в поэзии, особенно если авторы не имели существенной опоры на опыт современного им неподцензурного искусства. Впрочем, неподцензурность могла быть довольно разной, и в случае Александра Пурыгина меккой творческой свободы стала рок-поэзия, как в её зарубежном изводе, так, вероятно, и отечественном. В этом смысле приходится сожалеть, что в большой подборке Пурыгина не проставлены даты написания стихотворений, иначе как же понять, имело ли место прямое влияние, например, Башлачёва, Кинчева или Ревякина в том или ином конкретном тексте? Или всё же так получилось, что Александр Пурыгин развивался параллельно с рокерами, слушая и творчески переваривая Led Zeppelin, Doors, Pink Floyd и т. д.?

Сочетание Хлебникова и рок-поэзии не выглядит ни в теории, ни на практике неестественным. И в том, и в другом случае особенное значение приобретают модернистские попытки погружения в архаику, миф, спонтанные реконструкции архаического сознания, находящегося в аффективно нагруженной коммуникации с природными стихиями. Хлебников с его безграничными словотворческими возможностями мог написать «“Пинь, пинь, пинь!” тарарахнул зинзивер. / О, лебедиво! / О, озари!» Александр Пурыгин, следуя за Хлебниковым:

  Венчаю чань

Я чётками челы

На пепельных стопах

   заката

Надменный царь

     читает врезветаль

           лучей режи

Впрочем, где-то тут же у Пурыгина архаика: иного рода, далекая от праславянской хлебниковской утопии, пронизанная мистическим (не без софийности) и в некотором роде натурфилософским зрением. И здесь уже чувствуется дыхание 1990-х с их религиозным и эзотерическим ренессансом.

И прояснилась грудь Вселенной

Дыханьем длинным, благовестным упала прана бессловесно

И оживила всё

И встали звери, что дремали, взяв в руки факела, знамёна, кубки

И попранное осознанье Богосути

И дятел-летней стати барабанщик отстукал ритм

Движенья великой мудрости

И мелко-мелко задрожали горы, почуяв жизнь застывшую,

В своих буграх, тропинках, камнях

Кометы мчались безрассудно, желая жизнь отдать

                     доселе Дремлющим планетам

Однако назвать Александра Пурыгина фиксатором современности было бы неправомерно. И дело не в отсутствии социального пафоса в его творчестве, но, кажется, исключительно в настройках оптики, словно бы реанимирующей символистские концепции двоемирия. Поэт, согласно этим концепциям, выступает как медиатор между миром вещей, не заслуживающим его внимания, и миром идей, ощущаемым через интуиции и проговариваемым особым языком символов. Лавинообразное словотворчество Пурыгина, восходящее к Хлебникову, по всей видимости, служит ровно той же цели перевода в слово невыразимого, доселе не названного, но ощущаемого. Сколько бы ни веяли ураганы перемен в реальной жизни, какая бы катастрофа ни происходила в постсоветской России, Пурыгин творит параллельную реальность, в которой колобродят природные стихии (особенно ветер) и бьют неистовые бубны шаманизма.

Да, Ковень, Ковень, гнезди ограды

О, Пелень, Пелень, дай укрыться

Млечен, Млечен, – путей низина

Пой, Гребень, Гребень

Я вижу чудо, Бодай Дарума

Мой Камень, Камень,

Ты Вечен, Вечен

Не уверена, что Александр Пурыгин читал Виктора Соснору[97], как, увы, не читали его в большинстве своём и обращающиеся к славянской архаике и фольклорным традициям отечественные рокеры. И вот здесь, если оценивать инновационность, рок-поэзия не выдерживает сравнения с тем, что уже сделано в поэзии неподцензурной (хотя «неподцензурность» Сосноры – тема отдельного разговора). Притом что эксперимент Пурыгина, как бы ни был он связан с интуициями и инерциями рокеров, от этого не становится менее интересным и менее значимым в контекстах поэзии конца 1980-х – начала 1990-х годов.

Александр Рудницкий (1962–1994)

Родился в Москве в семье учёных. Окончив школу, поступил в Институт культуры, но «не окончив его, ушёл, считая, что зря тратит время, слушая бездарные курсы о советской культуре» (из предисловия его матери, Аллы Акишиной, к поэтическому сборнику Рудницкого «Сказки крылатых звёзд» (Пущино, 1995). Пытался поступить в Литературный институт им. А. М. Горького, но не был принят по идеологическим причинам. Был убит в ночь с 8 на 9 апреля 1994 года.

© Наследники Александра Рудницкого, 2023

Беспаспортный воздух

Рок хард

Ты убиваешь меня…

Кипячёная юбка, завернись же

я лишён твоего сахара, голубка, твоя любовь

хвалит халву.

Карниз умасти, голубь мой, тростниковым орлом.

В клёкот я жажду, голубка, купать

  любовь твою в молоке.

Ты убиваешь мой пот. Ты танцуешь на

кинутой шляпе.

Ты кольцуешь меня – ветерком вертикальным.

      Умер я, умер, голубка,

            в снежную ночь,

      любви кинута перчатка, ведь этому впору

            всемогущий закон.

      Умерла я, умерла, голубь мой,

            в заточенье.

      Порхни, голубка. Чем я обречена,

            голубь мой, ночь напролёт?

Спорхнул я на дол,

  попал в сеть,

Ваша любовь

  целлюлозы клетчатей.

Раз повидала и рассыпалась снегом.

Снег? снег летит летом. Снег выпадает в зените.

Ты восхищаешь горящую соль, ты танцуешь

на кинутой шляпе,

ты кольцуешь меня, – ветерком вертикальным.

Ты воруешь горячую соль.

Ты танцуешь на

  брошенной шляпе.

Ты кольцуешь меня —

ветерком вертикальным.

Ночь напролёт, ночь напролёт, ночь напролёт…

                    а казнь близка.

* * *

То молодею, в ртуть стекла взглянув,

А через пять минут старухой кожа.

* * *

Цветы не думают о смерти

И никогда не умирают,

В том скрытый разум есть, поверьте,

Цветы безумны и бессмертны.

Приемля равно мглу и солнце,

Цветы свой аромат хвалебный

Вверяют всем, кто пожелает

Дышать и думать о волшебном.

Цветы не изменяют форму

И красок данных не меняют,

Цветы недвижны и свободны.

От края лепестка до корня

Таится таинств бесконечность,

Цветы ранимы и беспечны,

Цветы всевластны и покорны.

А лето неизменно тает,

Свивается в крик журавлиный,

С равнинным ветром исчезает

Оранжевых настурций стая.

Цветы цветут и, увядая,

Свой новый облик возвещают:

Мороз – великий живописец,

Цветы в узоры воплощает.

Зимой на Север, дальний, мрачный,

Метель приносит льдинок шутку,

И жёлтому якуту трубку

Уж