Пока едет «Скорая». Рассказы, которые могут спасти вашу жизнь - Андрей Леонидович Звонков

– Поздравь меня!

– Поздравляю! – весело сказал Ерофеев. – А с чем?

– Угадай! – Тане хотелось смеяться от безудержного веселья.

– Ничего не могу придумать, – ответил Саша. – Тем более что сейчас на вызове и мысли заняты другим. Так с чем?

– Мне дали направление на твою подстанцию!

Тишина. И эта тишина вдруг разом обрушила все веселье и смех куда-то глубоко вниз. Стало страшно. Он не рад? Она ему безразлична? Почему молчит? Дрожащим голосом она позвала:

– Саша?!

В телефоне слышались голоса, потом Ерофеев откликнулся:

– Извини, отвлекли, мы тут госпитализируем. Что у тебя?

Теперь навалилась странная обида – ни на кого-то, а вообще. Да и так, как в первый раз, ей уже не сказать. Так, чтоб он понял, как она счастлива. Поэтому Таня буркнула:

– Все нормально, я получила направление на подстанцию. – Коварная мыслишка: «Ну, спроси меня – на какую? А я скажу – на твою… Ну?»

А он ответил:

– Поздравляю! – сказал он без искренней радости. Впрочем, она знала его мнение на этот счет.

«Вот так, да? Ну, тогда и я тебе не скажу».

– А у меня отпуск, на месяц.

– Какие планы?

– Не знаю. Пока никаких.

Разговор потек простой, пресный. Слышно было, что Ерофеев идет куда-то, голоса, хлопки дверей машины.

– А с чем больной? – спросила Таня, не потому, что интересно, а потому, что не хотелось первой бросать трубку.

– Ущемленная грыжа.

– Молодой?

– Сорок пять. Ладно, Танюш, мы поехали. Созвонимся вечером.

Громко хлопнула дверь. Видимо, Ерофеев сел в кабину.

– Пока.

Ну почему Ерофеев такой толстокожий? Нет, он внимательный и деликатный. Он интеллигентный. Но как-то по-своему. Иногда грубоват. Но неужели он ничего не понимает? А может быть, он не свободен? Женат? Или разведен, но у него дети? А может, он донжуан? И коварно заманивает ее? Нет, это бред…

Вчера он пришел к ней в училище на выпускной вечер. Они танцевали. Девчонки обратили внимание на ее парня. По сравнению с училищными однокурсниками он выглядел взрослее и серьезнее. Ерофеева дергали на белый танец. Таня стояла и грызла нижнюю губу. Ревность. Кружась в вальсе, Ерофеев что-то говорил… Нет, отвечал… Таня смотрела и думала: «У меня нет подруг! И не будет!» Когда он вернулся к ней, она, стараясь говорить как можно равнодушнее, спросила:

– И о чем вы говорили?

– О всякой ерунде. Ни о чем, – сказал Ерофеев.

А черная кошка ревности заскреблась в сердце еще сильнее. Подруга все-таки у нее была, еще старая, детсадовская и школьная. И только ей Таня рассказала про Ерофеева и про странный телефонный разговор с неизвестной соперницей. Подружке только детективы писать. Она долго выспрашивала Таню обо всех, кого та знала из сотрудников подстанции, о Ерофееве, составляла психологический портрет и в конце концов сказала:

– Он тебя ловит.

Таня не поверила:

– Глупость это.

– Ничего не глупость, – возразила подружка. – Помнишь в «Онегине»: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»?

– Тем легче нравимся, – поправила Таня. – Мы с ним даже не целовались.

– Он хочет сразу все, – сказала подружка. – Ох, Танька! Смотри, мужики коварные… им бы только в койку затащить!

Таня махнула рукой:

– Это не так просто. Я что – кукла?

Соображения подружки совпали с тайными желаниями Тани. Она и правда подумала: «А что? Если б Ерофеев предложил, не отказала бы в тот момент». Потом это опьянение от отчаяния прошло. Наступило трезвомыслие. Она стала наблюдать за Ерофеевым и ревновать ко всем, кто смотрел на него хоть с минимальным интересом. Но многие девчонки привели своих ухажеров и мужей, на фоне которых Ерофеев несколько потерялся.

Однако Таня заметила странную деталь – выправка у него как у военного. Не гренадерская стать, а какая-то странная. Она все пыталась вспомнить, где же она видела очень похожего человека.

Он проводил ее до дома и простился (было около двенадцати), но так и не поцеловал. Проревев полночи, Таня уснула. «Я ему не нравлюсь. Как женщина.

Я совсем не в его вкусе», – эта мысль разбудила ее, когда хлопнула дверь. Это младшая, Вика, ускакала в школу.

Предстояло ехать в управление скорой.

Съездила.

Пришла из школы младшая сестра – вертлявый подросток с косичками и многообещающим бюстом. Хлопала холодильником, звенела микроволновкой, щелкала чайником.

– Таньк! Обедать бушь?

– Не бу… – аппетит пропал.

Вика нарисовалась в дверном проеме с бутербродом в руке.

– Зуева достала.

– Опять двойка?

– Нет. Замечание в дневнике. Говорит, юбка короткая и грудь выпирает. Никто в школе не придирается, ей больше всех нужно.

– Не надевай. – Бутерброд оставил равнодушным желудок. – Юбку подлиннее, и майки свои в облипку не натягивай.

– А я ей назло.

– Дура ты. Она тебе двойки ляпает ни за что. Зачем нарываешься?

– А я еще пирсинг в пупок сделаю, она ваще с ума сойдет.

– Я тебе сделаю! Папа уши оборвет! Он тебе этот пирсинг на нос натянет.

Вика с диким хохотом убежала на кухню.

Таня вспомнила и позвала:

– Вик!

– Чуво? – Бутерброд почти доеден.

– А правда, что вы поете на переменах «Вставай, страна огромная!»?

– Правда. Классная песня. А еще гимн России поем… и «Ой, мороз» – хором их здорово петь! Васька еще классную песню нашла. Во, как ее?.. «Варшавянка». «Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут!..» Это точняк про Зуеву.

– А зачем?

– Нравится. А сказали, что плохо поем? А кто сказал?

– Нет. Про плохо ничего не сказали. Зуева уверена, что вы ее фашисткой считаете, поэтому поете перед ее уроками. Так?

– Дура она, – сказала Вика. – Просто поем. Песни крутяк – настоящие! До мороза по коже!

День прошел в пустых хлопотах: поход в магазин за хлебом и молоком. Наконец пришли мама и папа, вместе. Они о чем-то шушукались в спальне, потом папа с лицом заговорщика подошел к Тане.

– Дочь наша Будур! – папа всегда так обращался к дочерям. – Закрой глаза и руку протяни.

– Хорошо хоть рот открыть не нужно.

Но Таня сделала, как попросили.

На ладони оказалось что-то бумажное и легкое. Она открыла глаза и изумленно уставилась на бумажки. Большими буквами на них было написано: «Круиз по Средиземному морю».

– Вот, – сказал папа, – это тебе подарок от нас с мамой на окончание учебы, с началом работы и к Восьмому марта.

– Там на два лица, – добавила мама. – Можешь взять подружку с собой.

– Она Ерофеева возьмет, – пошутил папа, – или нет?

Всего негодования хватило только, чтоб сказать:

– Ну, пап! – и брызнули слезы.

– Поругались, что ли? – вспышка папу