Хранители чудес - Элиот Стайн

и заключенный в тюрьму на французском острове без суда и следствия, молодой человек гнил в камере, лишенный всякого человеческого общения. День за днем, страницу за страницей граф умолял о свежем воздухе, горячо молился и в ярости бросался на стены каменного мешка, но единственные люди, которые могли слышать его крики, находились в совершенно другом мире, на гаванской сигарной фабрике «La Corona». Здесь, на третьем этаже громадного здания в советском стиле, за длинными рядами стоящих на возвышении столов, похожих на школьные парты XIX века, сидели 335 крутильщиков сигар. В воздухе стоял густой аромат ферментированного табака, а через несколько щелей в окнах в здание просачивался влажный гаванский воздух, гарантирующий, что ценные листья не пересохнут. Пока рабочие вручную фасовали, резали и сворачивали нежные темные листья, на фабрике царила жуткая тишина. Мужчины и женщины вслушивались в каждое слово звучавшего с трибуны рассказа.

После четырех лет, проведенных в тюрьме на острове, граф смирился с тем, что ему, скорее всего, никогда не удастся вернуться на материк, снова увидеть отца и невесту, поэтому он решил уморить себя голодом и тем самым покончить с отчаянием. И вот, когда он уже был при смерти, послышался слабый царапающий звук, доносящийся из-за стены его камеры. Неожиданный шорох наполнил графа новой надеждой. Узнав об этом, несколько крутильщиков сигар внезапно остановили бешеную хореографию своих рук и подняли глаза от своих деревянных верстаков на ту, чей завораживающий голос звучал из передней части помещения.

— «Мысль, никогда не покидающая заключенных, — свобода! — мгновенно пронзила затуманенный мозг Дантеса»[23], — проговорила в микрофон сидящая за столом Одалис де ла Каридад Лара Рейес. Лара Рейес перевернула страницу в своей потрепанной книге и продолжила читать. — «Как знать, может быть, кто-нибудь из его друзей, кто-нибудь из тех дорогих его сердцу, о которых он думал до изнеможения, сейчас печется о нем и пытается уменьшить разделяющее их расстояние?» — Лара Рейес взглянула на часы, положила закладку в классическую книгу Александра Дюма и захлопнула ее. — Мы продолжим завтра, — сказала она, улыбаясь. Как по команде, сотни торседорес (крутильщиков) начали дико стучать изогнутыми лезвиями сигарных ножей чавета о деревянные столы под бурные аплодисменты, которые разнеслись по цеху.

Шесть дней в неделю на протяжении последних 30 лет Лара Рейес садится в автобус в шесть утра, чтобы приехать в Ла-Корону до рассвета. Затем она в своем кабинете просматривает полдюжины газет, после чего поднимается по трем скрипучим деревянным лестницам, ведущим на платформу скруточного цеха, и занимает место под огромной фотографией Фиделя Кастро в военной форме, чтобы начать свою работу в качестве лектора. Будучи официальным «чтецом» на крупнейшей сигарной фабрике Кубы, каждое утро она транслирует через громкоговоритель новости дня крутильщикам в цеху, а также еще 300 сортировщикам и чистильщикам табачных листьев, работающим на нижних этажах. После обеда она читает новые и классические романы, выбранные самими рабочими, и в это время на этаже воцаряется тишина, как в библиотеке. Если рабочим нравится услышанное, то в конце ее смены помещение буквально взрывается какофоническим стуком чавет. Но если выступление им не нравится, они в знак протеста просто бросают свои острые ножи на пол.

Кубинские сигары славятся как лучшие в мире, но одна из самых важных и наименее понятных составляющих их производства — роль чтеца на сигарной фабрике. Сегодня это уникальная и исключительно кубинская профессия, и такие лекторы, как Лара Рейес, уже более 150 лет читают новости дня, декламируют романы и стихи на сигарных фабриках острова. Поскольку в цехах нет никакого шумного оборудования, лектора могли слушать сотни торседорес, которые в ритм чтецу вручную скручивали абанос[24]. Идея была выдвинута политическими реформаторами как способ повысить уровень образования рабочих, расширить их мировоззрение и поднять классовое сознание, пока крутильщики сосредоточенно выполняли свою работу. Вдохновленные услышанными текстами, первые работники сигарной промышленности основали первые профсоюзы на Кубе, а многие из них впоследствии восстали против испанских правителей, сыграв ключевую роль в Войне за независимость Кубы. Почитаемые крутильщиками, проклинаемые владельцами фабрик и насильственно запрещенные испанским колониальным правительством, хранители этой в целом причудливой традиции стали громоотводом в идеологической борьбе за зарождающуюся идентичность Кубы в период с 1860-х по 1930-е годы. Даже «апостол кубинской независимости» Хосе Марти произносил некоторые из своих самых ярких речей с трибуны сигарного лектора перед толпами работников табачной фабрики{222}.

Сегодня сигарного лектора называют «единственной должностью на Кубе, на которую назначают демократическим путем»{223}, поскольку крутильщики сами голосуют за лектора, который будет им читать, а также за то, что именно будет прочитано. Хороший лектор поможет работникам сосредоточиться, пока они старательно сворачивают пуро абано мирового класса; неубедительный лектор может снизить производительность; а лектор-мастер, читающий захватывающее произведение, может вдохновить на прилив творческого настроения. Ходят слухи, что многие из самых известных марок сигар на Кубе названы в честь любимых книг тех, кто их скручивал из года в год, — от «Sancho Panza» в честь Санчо Пансы из «Дона Кихота» до «Romeo y Julieta» и одной из самых популярных сигар в мире — «Montecristo». Сигары и литература уже давно пребывают в дружеских отношениях. Поэт Ральф Уолдо Эмерсон, как говорят, выкуривал сигару после «обеда в середине дня»{224}. Стадс Теркел, который прославил традицию лектора в книге 1970 года «Тяжелые времена: Устная история Великой депрессии» (Hard Times: An Oral History of the Great Depression), выкуривал по две сигары в день и дожил до 96 лет{225}. А Марк Твен, который начал курить сигары в восьмилетнем возрасте и употреблял от 22 до 40 штук в день, однажды уже во взрослом возрасте заявил: «Если в раю нельзя курить, я туда не попаду»{226}.

Признаться, я никогда не задумывался о сигарах. За всю свою жизнь я выкурил, наверное, две, и в целом они ассоциировались у меня с неким закрытым богатством и статусом, которые меня просто не интересуют. Для меня сигары с тем же успехом можно заменить гольфом. Затем в декабре 2019 года, перебирая стеллажи на открытом блошином рынке в Старой Гаване, я наткнулся на открытку 1902 года, на которой изображен мужчина на гаванской сигарной фабрике, сидящий на высоком стуле и читающий вслух газету собравшимся рабочим, которые, сидя за столами, деловито скручивают табачные листья. И читатель, и крутильщики были одеты в чистые рубашки и шляпы, и вся сцена излучала такое спокойное достоинство и простоту, что она навсегда запечатлелась в моей памяти. Узнав, что эта традиция с тех пор исчезла в других странах, но все еще сохраняется в некоторых уголках острова, где она зародилась, я дал себе обещание вернуться и узнать как можно больше об этом любопытном занятии.

Спустя три года, после пандемии, я снова оказался на Кубе в один из самых нестабильных периодов новейшей истории страны; там за мной пристально следил правительственный агент, он старательно совал нос во все щели истории, которая, как я вскоре понял, была гораздо больше, чем просто история лекторов и крутильщиков сигар. Как сказала мне Зои Носедо Примо, бывший директор гаванского Музея табака, «на самом деле невозможно объяснить Кубу, не поняв сначала историю и культуру кубинского табака».

Когда в 1492 году Колумб впервые сошел на берег в гавани Баракоа на Кубе, он записал в своем дневнике: «Этот остров — самый красивый из тех, что видели человеческие глаза»{227}. Через несколько дней он заметил, что у нескольких встреченных им коренных жителей племени таино в руках были «полусгоревшие мотки» из высушенных скрученных листьев, свернутых в трубочку, которую поджигали с одного конца, а ртом вдыхали с другого{228}. Таино называли свои цилиндрические курильницы «табако»{229} и преподнесли их Колумбу в качестве подарка. В ответ он быстренько поработил таино и заодно послал несколько высушенных листьев в Испанию, дав европейцам возможность впервые сделать пару глотков табачного дыма.

По словам Примо, первые криоллос (criollos, этнические испанцы, родившиеся на Кубе) начали выращивать табак в XVI веке, и вскоре эта культура распространилась по сельским районам острова, поскольку фермеры стремились избежать высоких налогов, введенных колониальным правительством