Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

массы коммунистическое воспитание. Да, он смягчал антирелигиозные действия и порывы, примеров чего можно привести множество, но все равно оставался в общем фарватере борьбы с «опиумом для народа». И не был ли это самый явный грех «неистового наркома»?

Снова о «философском пароходе»

Не могла не коснуться Луначарского в 1922 г. и кампания по высылке из страны интеллигенции, получившая название так называемого «философского парохода», хотя такой пароход был не один, он не был совсем «философский», а многих изгнанников отправляли за границу на поездах. Сразу отметим, что наркому удалось избежать «греха» инициирования этого процесса и активного участия в составлении списков на высылку, в отличие, скажем, от наркома здравоохранения Н.А. Семашко, который сам ставил вопрос об антисоветских настроениях во врачебной среде и содействовал тому, что в составе высланных почти четверть составляли именно врачи[228].

В целом Луначарский не мог не поддержать кампанию, но призывал к осмотрительности. Так, осенью 1922 г. в своих тезисах о положении в народном образовании он, признав наличие в профессорской и учительской среде «реакционных элементов», написал, что это «вынуждает нас к серьезным мероприятиям, именно к высылке многих профессоров за границу». При этом он уточнил, что это не касается нейтральных, а тем более «красных» профессоров и что экономические усилия рабочего правительства по выделению пайков и увеличению зарплаты до 4000 рублей, по мнению самой профессуры, «привели ее к удовлетворительному состоянию»[229].

Как известно, кампания высылки началась после указания В.И. Ленина наркому юстиции И.Д. Курскому от 15 мая 1922 г. о необходимости в Уголовном кодексе «добавить право замены расстрела высылкой за границу» и «расстрел за неразрешенное возвращение из-за границы»[230]. Однако в конце мая у Ленина случился первый серьезный приступ болезни на почве склероза сосудов мозга, и он, вернувшись к работе, уже 16 июля написал в ЦК письмо: «К вопросу о высылке из России меньшевиков, энесов, п-с-ов, кадетов и т. п. я хотел бы задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция начата до моего отпуска, не закончена и сейчас. Решительно «искоренить» всех энесов… По-моему, всех выслать… Комиссия… должна предоставить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистить Россию надолго… Арестовать несколько сот и без объявления мотивов – выезжайте, господа!»[231]

Однако контроль за настроениями и поведением интеллигенции, выявление наиболее враждебно настроенных лиц велись силами ВЧК и партийных органов задолго до 1922 г. 8 марта 1921 г. к Луначарскому обратился с секретным отношением управделами Совнаркома Н.П. Горбунов, послав наркому список ученых с просьбой Ленина («Владимир Ильич очень интересуется этой группой») «дать характеристики известных Вам из этого списка ученых, инженеров, литераторов». И уже на следующий день нарком, пообещав за неделю собрать данные обо всех указанных в списке лицах, прислал «отзыв о личных впечатлениях моих о некоторых из этих ученых, с которыми приходилось иметь дело». Эти характеристики очень любопытны, так как они показывают прекрасную осведомленность наркома в делах многих ученых. Приведем часть этих отзывов:

«Вице-президент Академии наук Стеклов – выдающийся математик, крайне симпатичный человек, выступил в миролюбивом и даже почти советском духе еще на первом митинге интеллигенции… Все время держится чрезвычайно лояльно, сторонник радикальной реформы и демократизации Академии наук.

Академик Иоффе – …замечательный физик, в особенности в области рентгенологии и теории строения атомов. Недавно издал прекрасный учебник молекулярной физики. Состоит… директором нашего Института рентгенологии и радиологии, целиком созданного революцией и уже приобретшего европейскую известность.

Академик Кони – пожелал познакомиться со мною еще в начале 1919 г. Мы имели с ним большой разговор, в котором и высказался чрезвычайно дружески по отношению к новому режиму… Кони говорил мне тогда: «Между монархией и большевизмом решительно ничего жизнеспособного не вижу». С тех пор Кони принимал участие в качестве лектора в разных наших учебных заведениях…

Академик Платонов – ума палата… замечательный историк правых убеждений. Несмотря на это, сразу стал работать с нами, сначала управлял архивом Наркомпроса… Держится в высшей степени лояльно и корректно…

Академик Щербацкий – превосходный ученый… Как человек весьма передовой и симпатично относящийся к Советской власти, был отпущен нами за границу с поручениями Академии наук. За границей вел себя исключительно лояльно… Собирается вернуться на днях в Россию со всякими научными новостями.

Академик Бехтерев – крупный ученый. Уклон его научных исканий интересен, так как относится к области физиологии и психологии труда… Выдвинулся в Петрограде как один из советских ученых… (Очень интересен изъятый автором из письма следующий пассаж, показывающий некоторые нелицеприятные стороны Бехтерева: «Рядом с этим, однако, надо сказать, что этот организатор самого демократического высшего учебного заведения в России, именно Психоневрологического института – великий пролаза, любил действовать через всяких высоких княгинь, лебезил перед Распутиным, потом перед Керенским. После переворота немедленно явился ко мне с визитом и вел себя до противности униженно. За широкими научными интересами, ходатайствами о судьбе своего учебного заведения всегда стоит все-таки личный карьеризм и личные выгоды»).

Академик Александр Бенуа – тончайший эстет, замечательный художник и очаровательнейший человек. Приветствовал Октябрьский переворот еще до Октября. Я познакомился с ним у Горького, и мы очень сошлись… Он был одним из первых крупных интеллигентов, сразу пошедших к нам на службу и работу. Однако постепенно он огорчался все больше… Думаю, что сейчас он другом Советской власти не является, тем не менее он как директор самой важной части Эрмитажа (Средневековье и эпоха Возрождения) приносит нам огромные услуги…

Академики – Романов, Щуко, Фомин, Преображенский – более или менее выдающиеся (особенно Фомин) архитектора. Все остались служить у нас чуть не с первого дня революции. Очень симпатизируют лично мне: я и привлек их на работу.

Профессор Левинсон-Лессинг – директор Политехнического института, замечательный ученый чисто американского типа… Устремления кадетского, тем не менее при сговорах с профессорами хотя и стал во главе правой группы техников, но все же значительно левее университетских профессоров».

Показателен также изъятый из письма фрагмент о профессоре А.Е. Ферсмане, который, по мнению наркома, «как ученый не представляет из себя большой величины… человек шустрый, всюду ездит, у всех бывает, знает все лазейки и шнурочки Советской власти; с внешней стороны чрезвычайно доброжелателен, из тех, которые того и гляди вскочут в коммунистическую партию; но настоящего доверия и уважения не внушает»[232].

Как видим, нарком довольно оригинален в своих оценках, никого при этом не выгораживая и никого прямо не зачисляя в стан врагов большевиков. Из упомянутых наркомом 13 фигур в состав высланных из России на «философском пароходе» в 1922 г. не попал в