И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

Что он не отвечает за добро хозяина, если его расхищают другие.

Что его нельзя продавать подобно рабу-пленному, холопу и свершивший такое теряет все права на своего вчерашнего должника, вновь становящегося свободным.

Люди слушали новый закон, читаемый в разных местах Киева, и начинали верить, что они не зря хотели видеть Мономаха на киевском престоле, что они не ошиблись в своем выборе, и за новым князем, защитником всех, не пропадет. Мятеж утих, в город вновь пришла тишина, способствующая раздумьям и осмыслению пережитого.

Новый князь Киева понимал, что поступил правильно, остановив лавину в самом начале, хотя самые глупые и жадные и не довольны его «Уставом». Но пусть лучше они ищут новых путей к богатству, чем всем потерять нажитое и скопленное еще предками.

Во всем нужна золотая середина. Лишь понимающие это достойны власти. Мономах понимал, и вся Русь считала, что он по праву занимает великокняжеский стол. Так считал и он сам, прилагая все усилия к тому, чтобы и потомки не переоценили ныне это общее мнение.

Почти сразу же после успокоения Киева он идет войском против очередных половецких орд, почувствовавших, что ослабела киевская власть. Надлежало и Степь переубедить в этом ошибочном мнении, как уже переубедилась Русь. Степь все поняла без личной встречи, заочно – узнав, что против них вновь идет сам Мономах, половцы растворились в весеннем мареве исходившей паром земли.

По весне 1016 года подняло голову как всегда держащееся наособицу Полоцкое княжество – ныне уже при сыне Всеслава, князе Глебе. Пришлось идти на кривичей – Глеб, вторгшийся в смоленские земли, не желал мира, веря в свою удачу.

Узнав об общем походе против него, князь Глеб бежал в Минск и приготовился к штурму. Но Мономах не торопился, демонстрируя, что он пришел не для единого приступа, но для долгой осады, – это грозило половчанам полным разорением и позорным пленом.

Именно так понял Глеб, видя, что у стен Минска Мономаху ставят основательную избу, – и дрогнул. А дрогнув, смирился и покаялся.

Как вскоре также дрогнет перед осадой еще один князь-усобник – сын Святополка, Ярослав, князь владимирско-волынский. Их пример вразумил прочих – и больше при Мономахе княжьих усобиц почти что и не было.

Потом опять настал черед половцев, которых громили уже с печенегами, задыхавшимися под давлением половецких ханов. После них – чуди, беспрестанно тревоживших новгородские земли. По приказу Мономаха его сын Мстислав прошелся мечом по их землям до самой Балтики.

А вскоре Мстиславу последовал еще один приказ – оставить Новгород на подросшего сына, названного в честь деда Всеволодом, и сесть в Белгороде, поближе к Киеву. Как некогда отец, теперь, когда ему пошел уже седьмой десяток, Мономах решил все более опираться на первенца, оставаясь при нем главным советчиком и верховным судьей всего содеянного на Руси. Стараясь не вмешиваться без необходимости, понимая, что опыт приходит только с делами.

По весне 1119 года Мономах начал готовить поход на Византию, в поддержку своего другого внука, Василия, названного так в честь деда, также в крещении Василия, претендента на византийский престол. Рать готовилась мощная, и Константинополь ужаснулся, представив себе все последствия скорого похода и скорых битв с руссами. Следствием этого ужаса стало посольство из Царьграда в Киев, привезшее, как обычно, множество золота, драгоценных тканей, обещаний уступить земли в Северном Причерноморье, подписать выгодный договор. И впервые – императорский венец, императорскую же хламиду, драгоценный пояс, скипетр и яшмовую чашу: византийские святыни, свидетельствовавшие о признании Константинополем Мономаха не князем, но цесарем, царем.

Царь Мономах и его держава к этому времени достигли вершины, слагаемой из славы и силы – все земли были собраны в единое целое, князья забыли об усобицах и самовластии, на всех границах – поляки, булгары, чудь, половцы, Венгрия не тревожили страну ни набегом, ни пожаром, понимая, что противостоять им будет не дружина одного из князей, но войско могучей державы, конное и пешее, не раз доказавшее свою незаменимость в битвах против половцев, которые к 1120 году решили – самые далековидящие уйти от греха с границ Руси: часть их ушла в Грузию, часть к границам с Венгрией.

Владмир Мономах на киевском престоле. Лицевой летописный свод

Страна расцветала ремеслами и торговлей, земледелием и разведением скота, добычей меха, меда, воска, рыбы, каменным строительством и зарождающейся литературой – от житий первых русских святых до «Поучения» самого князя своим детям, где, обобщая свой опыт, он дает наставления сыновьям и как властителям, и как людям, коим суждено жить в этом мире в окружении прочих. Добро в жизни – вот основа, добро к людям, стране, тебя вскормившей. Ибо «молод был и состарился, и не видел праведника покинутым, ни потомков его, просящими хлеба».

Да, он состарился – все целиком было в руках Мстислава, который в мае 1125 года, после смерти отца на Альте, у небольшой часовни (в память святого князя Бориса), куда Мономах приехал специально, почувствовав приближение неминуемого, взошел на великое Киевское княжение.

Мстислав стал князем киевским в обход завещания Ярослава Мудрого – были живы и его дяди, и его двоюродные братья, дети от старших братьев отца. Но его приход к власти был естественен – никто не рискнул громко выступить против реального правителя последних лет, главного полководца объединенного русского войска.

Своей великокняжеской волей он оставил сына в Новгороде, одному из братьев, Ярополку, отдав Переяславль, а другому, Юрию, оставив Ростов. Там, где Ростово-Суздальская земля еще несколько лет назад навела Мономаха на раздумье, что в этих северных лесах, и тогда бывших под рукой Юрия, начинает зреть новая жизнь, непривычная для южной Киевской Руси. Без набегов степняков-кочевников, со своим укладом, со своими интересами, с каждым годом становящейся все более бойкой торговлей и искусными ремесленниками, со своими боярами, дружинами, вросшими в коренную жизнь земли, не меняющие города со своими князьями, но – князей, призванных, как в Новгороде, и должных все более приспосабливаться к земле. И что однажды эти северные земли, отгороженные Богом и природой от опаляющего дыхания Степи, могут не понять, зачем им нужен Киев с его широкой политикой и громогласными боярами, вольной дружиной и капризными князьями.

Или понять, что он нужен не им, а себе. Отец не чувствовал, что сыну его еще