И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

медленно – раскисающая уже после зимы земля сдерживала движение, да и атака конницы неудержима лишь на последних десятках метров, когда конный сшибает неприятеля не только оружием, но и своей и коня массой, их движением-инерцией.

Начав подобную скачку раньше, можно было загнать коней, и так в это время еще не набравших сил после зимы. Они двигались неторопливо и – в лоб, отбросив все хитрости Востока, желая раздавить, расплющить, стереть с лица земли тех, кто смеет противостоять их извечному праву силы на весь окружающий мир.

Уже много лет не было такого исступленного желания сечи и смерти, и обе стороны это почувствовали сразу. Летописец потом запишет: «И двинулись полки половецкие, как лес, конца им не было видно, и Русь пошла им навстречу». Да не князья-защитники, не их дружинники – воинские подручники, но вся земля встала на пути лав, заслонив собой семьи и дома.

Степная атака шла волнами – на пешую рать, раздавив которую, понимали половецкие вожди, можно будет добить бегущих и бросивших оружие, тут уж точно конный всегда будет сильнее, и разобраться с конными дружинами князей, могущих противопоставить численности половцев лишь свое воинское умение. Но и степняки не вчера сели на коня и взяли в руки саблю – может быть один на один русич и одолеет, но трех ему в одиночку уже не свалить.

Значит, главное сейчас – центр русского войска, где ощетинилась копьями низкая для конного стена щитов.

Первая волна половцев выпустила ливни стрел, но щиты прикрыли. Не всех и не все – были убитые, были раненые.

Степняки не стали более тратить стрел, хотя могли бить на выбор, – у русских лучников было меньше, но решили сбить порядки противника рукопашным ударом кавалерии. Сыграло свою роль и презрение конного к пешему, на которого так удобно смотреть сверху вниз, и желание поскорее покончить с сопротивляющимися.

Масса конных людей начала давить на пеший строй, ощетинившийся длинными копьями. Но в каждом бою, в каждом войске всегда есть более смелые, более сильные и умелые, более удачливые, наконец, чем все прочие.

И сейчас они сумели миновать русские копья, прорвать первый ряд пешей рати и оказаться за их спинами, начав быстро-быстро бить сверху тяжелыми саблями, могущими при таком ударе целиком развалить человека. Но недолго падали вниз мерцающие полукружья половецких сабель – стоявшие за копьеносцами ратники ударами топоров-секир перерубали коням ноги, и те валились на землю – на кинжалы русских. Или удар топора – страшный не только остротой разящей стали, но и просто своей силой из-за веса лезвия и длины ручки – перерубал-выбрасывал степняка из седла, где его добивали теми же топорами, кинжалами, мечами.

Волна за волной накатывала степная конница на русский волнорез – он пятился-подавался лишь на считаные шаги и тут же упруго выгибался обратно, пропуская через себя лишь редкие капли отдельных храбрецов, которых добивали тут же, не давая времени осмыслить всю ненужность своего геройства. Перед русской пехотой образовалась мешанина из мечущихся и умирающих лошадей, из мертвых и пытающихся выползти за пределы достижения русских копий степных всадников. Новые атаки – ханы это видели – становились все сложнее и сложнее. Пока не стали невозможны.

Половецкие полководцы решили было отвести свое войско, дабы, перегруппировав, попробовать новый удар в новом месте. Но не успели: Мономах дал сигнал, и по степнякам с флангов стеганули русские дружины, взяв половецкого кабана в стальные клещи мечей.

Боковой удар свежих войск на свежих конях сломил мужество неприятеля, и он ударился в массовую панику-бегство. Их преследовали на тех же свежих, тренированных на долгий круглогодичный бой лошадях – и поэтому спаслись немногие. Степь потеряла в этот день много тысяч своих храбрых и умелых воинов, включая двадцать ханов, имена которых десятилетиями вызывали зубовный скрежет ненависти и страха: Уруссоба, Кчия, Арсланопа, Китанопа, Куман, Асупа, Куртх, Сурьбан и иные.

А одного хана – Белдюзя – взяли в плен дружинники Святополка живым. Хоть и израненным – и грязного, окровавленного привели к киевскому князю. Хан предложил за свою жизнь и свободу большой выкуп, но Святополк отправил его к Мономаху, командовавшему битвой и должному после нее принимать самые главные решения. Ибо отпустить хана значило простить все, приняв правила степной игры.

Именно сейчас, когда все только начали распрямляться.

Мономах так и ответил половцу: «Это ведь не мы одолели вас, это клятва одолела вас. Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали Русскую землю? Почему ты не наставлял сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, но проливали вы кровь христианскую?

Да будет теперь кровь твоя на голове твоей!» Князь двинул рукой, и его ближние дружинники крест-накрест махнули саблями. На это молча глядели многие пленные. И русское войско, знавшее не хуже своего вождя меру воздаяния за свершаемое.

Лишь самый краткий отдых позволили русские князья своему войску после окончания битвы и преследования-разгрома – и как только запаленное дыхание людей и лошадей не стало слышно по степи, как только перестали дрожать руки, державшие оружие, воины двинулись вперед. Надо было докончить начатое, разорив все, что можно, дабы отбить и возможность, и охоту новых набегов на годы и годы.

Было захвачено и разбито множество половецких станов-лагерей: тысячи русских пленных, бывших там, вернулись в свои дома, десятки тысяч лошадей, главное богатство степняков – на них уже не прийти облавой степному воину – угнали на Русь, множество иной добычи увезли в эти дни в Переяславль и Киев, Чернигов и Смоленск, Ростов и Суздаль, в иные города – страна возвращала украденное у нее за многие годы и десятилетия.

Русь колокольным звоном встречала победителей, но те – а особенно их вожди – еще не собирались предаваться беспечному покою. Князья знали, что еще живы и в своей силе Шарукан и Боняк, те, кто уже давно считался по праву главными врагами южнорусских княжеств. Ныне – после разбитых и усмиренных, хотелось верить, надолго, донских половцев, – должно было прийти и их время.

Это чувствовали и в лесу, и в Степи. Правда, в ней по долголетней привычке к обратному эта истина усваивалась более туго, хотя год с лишним все было вообще тихо, потом же Боняк, не зная, как можно жить иначе, начал опять осторожно пощипывать приграничные земли. Так, поздней осенью 1105 года он ограбил несколько приднепровских сел у Переяславля и тут же юркнул обратно, не дожидаясь даже признака погони. То же самое половцы трижды повторили в следующем году – один раз