И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

Так лошади вам жаль, а самого смерда разве не жаль?»

После этих слов все долго молчали, вспоминая годы и годы набегов, смертей, годы оглядчивой жизни, убивающей пугливых и делающих седыми до срока смелых. Думами о жене, детях, доме, лишиться которых можно в одно мгновение. И успеешь ли их защитить. Наконец Святополк встал. Все смотрели на него, князь же, выпрямившись, произнес: «Вот я готов уже». Мономах обнял брата. Пора было начинать сбор сил. Из Чернигова со всей дружиной явился Давыд Святославович, из Полоцка – сын Всеслава, также Давыд. Шли дружины и пешая рать с Волыни, Смоленска, Ростова.

Поход готовили тщательно – пеших воинов, главную, по мысли Мономаха, силу против нестойких душой степных конников, вооружили луками, топорами, копьями, щитами. Для них же приготовили ладьи, на которых разом и двинулись, как только Днепр чуть освободился ото льда. Проплыв до острова Хортицы, далее двинулись своим ходом к реке Молочной, несшей воды в Азовское море. Шли, выставив вперед сторожевые заставы, возглавляемые сыном Мономаха – Ярополком.

Молодой князь взял с собой в передовой отряд не только конных, но и пеших, надеясь не только заметить вражескую разведку, но и перехватить ее – по замыслу отца. Так и произошло. Половецкие сторожа оказались более беспечными и просмотрели русскую разведку. Та же по приказу Ярополка пропустила степняков мимо и, только взяв половцев в кольцо, обнаружила себя, став все более и более сжиматься вокруг противника.

Сжимать пешую удавку из щитов и копий, из-за которых русские конники отвечали половцам стрелами на стрелы. Лишь малой части степных воинов удалось прорваться, остальные полегли тут же. Но и прорвавшиеся не избегли общей участи – их по весне слабые кони скоро подставили своих всадников под русские мечи.

Здесь погиб и предводитель половецкой сторожевой заставы хан Алтунопа, хорошо известный на Руси как опытный воин, никогда не проигравший ни одной битвы. Ныне, поняли русские, время хана пришло. А может быть, начинала теплиться мысль, и всех остальных степных вождей тоже?

4 апреля жизнь ответила на данный вопрос: к этому моменту русские князья, воодушевленные легким разгромом половецкого дозора, приняли как свое предложение Мономаха – или вынудить степняков к общему, главному сражению, или разорять их станы до самого Дона, пока те все же эту сечу не примут. Половецкие ханы порешили дать бой. Зная, что идет большой поход русских, они долго совещались: принять битву, не желанную им сейчас, или уйти в Степь. Но кони еще не нагуляли силу, в лагерях было много добра, которое так просто не увезешь – особенно табуны и пленных. Да и отступив без сопротивления, не надломит ли это хоть чуть-чуть волю их воинов? И не избавит ли это навсегда от глубинного страха перед Степью русскую рать?

Они решили принять бой. Принять, по сути дела, на условиях противника: не было возможности летучим отрядам кочевников с маху ударить, взять свое, посечь, сколь успеешь, и отскочить, становясь невидимым и недостижимым для противника. Оставалась еще одна воинская хитрость-маневр, столь любимый половцами: притворным отступлением заставить противника забыться, поломать свой строй; и в этот миг слитно отступавшие степняки разом поворачивались к своим загонщикам и разом били их, думающих уже больше о личной мести, славе или добыче. Но когда ныне ханы повели своих вперед, они поняли, что этого сегодня не получится. Ибо Мономах привел из своих земель, прежде всего Смоленска, Ростова, Суздаля, кроме конных дружин, с которыми никто не мог выдержать рубки один на один, пешую рать, которая уже не раз верно послужила ему и против половцев, и против чешских рыцарей.

Только сейчас он сделал то, что ранее не всегда успевал и мог сделать, – он сумел найти время обучить свою пехоту действиям в строю, бесчисленное количество раз заставляя их размыкать и смыкать строй, делая их ряды-шеренги, вооруженные кто копьями, кто топорами, кто луками, единым целым. Веря в то, что пешая рать сможет сковать конную силу половцев, он приложил максимум усилий, чтобы она, его рать, была как можно более схожей с войском его предков – Святослава, Игоря, Владимира, чьи воины всегда гасили ответным ударом любой наступательный порыв вражеской кавалерии, в том числе и той, что была обучена биться с пешими войсками.

И сейчас, глядя на разворачивающуюся с оледеневшими лицами на поле грядущей брани пешую русскую рать, Мономах думал, что такова судьба Руси – всегда идти путем жертв, дабы избавиться от еще больших жертв-потерь. Как опытный полководец и умелый воин, он понимал, что конные лучники – самый страшный вид войска, недаром Византийская империя уже сотни лет все свои главные победы одерживает с помощью именно так привыкших воевать варварских союзников. И таким же войскам проигрывает, как и ее предшественница – Римская империя.

Пехота не может противостоять конным стрелкам, какие бы ни были у тебя большие щиты и мощные луки: у врага такие же стрелы и свобода маневра, и победа будет за ним. Должна быть. Так считалось всеми, сведущими в войнах. Святослав не потому противопоставил коннице Византии пехоту, что не догадывался об этой истине, – нет, догадывался, но знал и другое: византийская кавалерия не имеет лучников и может рассчитывать лишь на ближний бой, его же рать не может достойно принять конное сражение: слишком много войн велось им, и слишком долго – годы и годы – надо готовить воина, умеющего бить стрелами с седла и с седла же умеющего владеть всеми видами оружия. Так же думали и на Западе – там вообще считалось, что пехота не может противостоять коннице, даже если у той нет луков. При том же Гастингсе Вильгельм Завоеватель разгромил войско противника, имитировал бегство своих рыцарей – пехота Гарольда бросилась ей в догонку и вся полегла под мечами конников. Устав ордена тамплиеров долгие годы самого значимого ордена крестоносцев, отличавшегося самым строгим внутренним распорядком, не запрещал пехоте разбегаться, если ее атакует кавалерия. Уставы же воинственного Тевтонского ордена просто отрицали возможность равноценной борьбы конного с пешим.

Тут же против Мономаха шли конные лучники. Но против них некого было больше выставить – и встали те, кто, пожертвовав собой, должен был погасить порыв конных лав, смешать их и подставить под удар русских конных флангов.

И сейчас на них накатывала бесконечная конная лава-туча, идущая неторопливо и неотвратимо, показывая всю меру противостояния Степи и леса, всю меру ненависти и невозможности мира. Степняки приближались