И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

выдать им спасшихся из-под Переяславля. Потребовать-то потребовали, но ответа не дождались – как бы отвечая, Степь выдавила к русским рубежам новых половцев, но уже не своих приднепровских, а дальних, причерноморских. И вновь были стычки, грабежи, пожары, погони.

Зрела мысль, что не дурнее же Русь Степи, и если та объединяется для борьбы, то и им не мешало бы. Мономах предложит собраться всем князьям решить вопрос об общих усилиях против степной угрозы. Написали Олегу – он отказался, сказав, что никто ему не судья. Его долго уговаривали, и, лишь убедившись, что в своем нежелании дружбы он столь же крепок, как и в ненависти к ним, пошли походом на Чернигов. По пути к ним присоединился Давыд Игоревич, вызванный с Волыни.

Но обложить в Чернигове Олега не успели – он, зная, что слишком тесная дружба со Степью оттолкнула от него часть горожан, бежал оттуда в Стародуб. В мае 1096 года началась осада крепости. Более месяца обложенный город держался, а потом его жители извинились перед Олегом и предложили ему помириться с братьями, ибо они уже более не могут.

Олег сдался. У него забрали Чернигов и выделили Муром.

Проигравший уехал, но забот не убавилось. Хан Боняк сжег знаменитое Берестово у самого Киева, а вскоре к Переяславлю подошел Тугоркан – именно к городу Мономаха, поскольку к Киеву было ему идти неудобно: там сидел его зять, здесь же – предатель и убийца его ханов.

Святополк не страдал степной сентиментальностью, и, когда Мономах попросил о помощи, повел к нему свою рать. К его городу, но вместе с братом – в день подступа Тугоркана к Переяславлю Мономах был в Киеве.

Братья с дружинами тихо подобрались к собравшемуся штурмовать городские стены неприятелю и с ходу ударили по его тылам. Одновременно с этим открылись крепостные ворота, и оттуда вышли все, могущие держать оружие: на границе со Степью привыкли думать своей головой, решать быстро и правильно, другим здесь было не выжить. И теперь переяславцы поняли, что это, по сути, их единственный шанс уцелеть. И главное – выжить.

Половцы, не привыкшие по большому счету к долгому прямому бою, да еще и в окружении, как-то разом утратили воинский кураж.

И скоро началось не битва, но избиение. Князья приказали на этот раз дружинникам пленных не брать, кроме самых знатных ханов, узнаваемых уже на Руси в то время даже не по одежде и повадкам, но в лицо. А горожане никогда особенно и не любили брать в плен своей волей, разумно предполагая, что сегодняшний пленный, назавтра выкупленный, послезавтра зарубит тебя прямо на пашне лихим наскоком. Надежнее было не рисковать.

Степняки рассыпались по округе в тщетной надежде спастись, но русские кони, кормленные ячменем, имели бóльшую выносливость, чем пасущиеся лишь на траве степные, и половцев догоняли и догоняли. И секли. Весь день – под городом, по берегам Трубежа, приютившего Переяславль, и далее до Днепра. Лишь малая часть сильных духом (такие всегда есть в любом войске, и только тогда оно становится непобедимым, когда таких большинство) воинов осталась прикрыть своего хана, ибо в бою первый удар туда, где вождь и стяги, символ войска: падут они – и конец. Они мужественно бились, но мужества было не меньше и у нападавших, к тому же их ненависть была конкретнее и ярче, воинского умения больше. Тугоркан бился в первом ряду своих, как и положено полководцу, защищая стяг. Но потом чей-то ловкий удар прекратил его сопротивление, знамя его почти тут же рухнуло, и толпа – более не войско – думала лишь о спасении, которое досталось очень немногим, а миновало же большинство, включая сына Тугоркана, родного брата жены Святополка.

Зять приказал похоронить тестя в Берестове, только что разграбленного соседом ныне уже не опасного хана. Другие еще были опасны – пока шла битва под Переяславлем хан Боняк вышел под Киев ранним утром 20 июля. И не идя на городской приступ, тут же пошел громить пригород и округу. Разор был большой – половецкое войско увидели уже почти у городских стен, и мало кто из окрестных жителей успел спрятаться в городе.

Боняк разгромил, осквернил и ограбил Печерский и Выдубицкий монастыри, таща все мало-мальски ценное, сжигая и ломая, что не мог унести, надругиваясь над тем, во что верили его противники.

Что было с точки зрения вечной войны непримиримых врагов совершенно правильно: ибо сломить неприятеля можно не только мечом, но и иным поступком и даже словом, уничтожающим все тому самое дорогое.

Сделав все, что задумали, половцы ушли – и вновь их не догнали киевский и переяславский князья, о которых ныне всем стало известно на Руси, что вновь они пострадали от Степи. И многие, князья и их приближенные, радовались, веря, что на чужом пожаре, когда горит изба соседа, они сумеют приготовить себе похлебку. Первым, как всегда, о себе дал знать Олег. Он шел на Муром, где пока сидел сын Мономаха (ибо Муром был ему обещан не сразу, а немного погодя, но Олег не захотел ждать) и, дойдя туда, потребовал себе место. Ему отказали, и в сентябре этого же многострадального 1096 года его войско пошло в бой. Воинов у него было меньше, но полководец он был, каких мало на Руси, и сейчас он в полной мере использовал свой опыт; его отборные дружинники, прошедшие с ним тысячи километров в походах и боях, прорвали заслон Изяславовых телохранителей и зарубили муромского князя.

Безголовое муромское войско, разом лишившись вождя и стяга, побежало в город, который тут же открыл свои ворота подъехавшему Олегу – приехал по праву сильного новый господин и хозяин. Затем он двинулся к Суздалю, который оказал не очень стойкое сопротивление. Следующий город, Ростов, не сопротивлялся и вовсе. Войско шло дальше, от городка к городку, и скоро весь Ростово-Суздальский край до Белоозера управлялся Олеговыми наместниками, решившими, пока суть да дело, быстро собрать побольше даней-налогов с земли. Ибо кто знает, какой ответ даст Мономах, узнав о последних событиях?

Мономах дал ответ. Узнав от сына Мстислава Новгородского о смерти его брата и своего сына, он как-то разом понял, что и его зацепили острым когтем усобицы, от которых единое достижение на Руси – разор и гибель. И не стал посылать рать на убийцу сына, но послал письмо: «…не враг я тебе, не мститель. Не хотел ведь я видеть крови твоей у Стародуба; но не дай Бог видеть кровь ни от руки твоей,