Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

— Журнал должен быть здесь, — я постучала карандашом по столешнице слева от него. — И прикован цепью. И карандаш на верёвочке.

Он уставился на меня, потом на журнал, потом снова на меня. На его лице медленно, как восход солнца, проступило понимание. Не того, что я предложила. А того, что его хаос — не творческий беспорядок гения. Это ловушка. Которая чуть не убила его пять минут назад.

— Да, — прошептал он. — Пожалуй… это было бы… логично.

Я закончила делать заметки. У меня уже рождался план в голове. Чёткий, как удар молота Гориуса, но тонкий, как алхимическая реакция. Зонирование. Логистика. Безопасность.

Бруно сидел, глядя в пространство, на свои руки. Потом его взгляд упал на ту самую колбу, что я спасла.

— Спасибо, — сказал он тихо, так тихо, что я едва расслышала. Не за идеи. За то, что живой.

Я кивнула. Пыльник у двери потянулся и издал странный звук — нечто среднее между мурлыканьем и вздохом. Воздух в лаборатории всё ещё был ядовит. Но напряжение в нём сменилось на что-то другое. На начало диалога. На хрупкую надежду, что даже этот хаос можно укротить. Не уничтожив огонь внутри, а просто поставив вокруг него прочные стенки.

Утром мы с Тилли пришли, нагруженные ящиками. Деревянные, чистые, пахнущие свежей стружкой. Я заранее заказала их у знакомого столяра — простые, но прочные. В руках я несла тяжёлую папку ярлыков из плотного пергамента и горшок с чёрной, несмываемой краской. Тилли тащила щётку, тряпки и выражение глубочайшего скепсиса на лице.

Бруно встретил нас на пороге. Он был бледнее обычного, в глаза метались искры тревоги.

— Вы… принесли ящики, — констатировал он, будто мы принесли бочку с порохом.

— Для сортировки, — кивнула я, протискиваясь мимо него внутрь. Воздух сегодня пах чуть меньше гнилью и чуть больше пылью — я распорядилась накануне открыть все форточки, несмотря на холод. — Начнём с сухих ингредиентов.

Мы поставили ящики у стены. Я взяла первый — он был наполнен мешочками, баночками, свёртками, содержание которых можно было определить только по памяти или по запаху. Я открыла один мешочек. Понюхала. Резкий, камфорный аромат.

— Полынь горькая? — уточнила я у Бруно.

Он, стоя в трёх шагах, кивнул, не отрывая взгляда от мешочка, будто я держала его первенца.

Я взяла ярлык, макнула тонкую кисть в краску и вывела крупными, чёткими буквами: «ПОЛЫНЬ. ГОРЬКАЯ. СУШ.» Привязала бечёвкой к мешочку. Положила его в ящик. Повторила то же со следующим свёртком — корой ивы. Потом с баночкой сушёных ягод.

— Что вы делаете? — голос Бруно прозвучал хрипло. — Вы всё перемешаете! Я ничего не найду! Я помню, где что лежит!

Я подняла на него взгляд.

— Вы не помните. Вчера вы чуть не взорвали лабораторию, ища серу. Она была завалена под старыми журналами у окна.

Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли. Его щека задёргалась. Он отвернулся, заломив руки за спину, и принялся нервно расхаживать по комнате, наступая на те же самые осколки и рассыпанные порошки.

Тилли, тем временем, приступила к самому страшному — зоне «опасных веществ». В тёмном углу. Она, бледная как полотно, но сжав губы, аккуратно, с помощью щипцов, начала перекладывать глиняные горшки в новый, специальный ящик с толстыми стенками и знаком черепа, который я нарисовала на крышке заранее. Каждый горшок получал свой ярлык: «КИСЛОТА СИНИЛЬНАЯ. ЯД!», «РТУТЬ. ЯД! НЕ ВДЫХАТЬ!». Её руки не дрожали. Я гордилась ею.

Бруно, проходя мимо, взглянул на ящик с черепом и содрогнулся.

— Зачем выносить? Они там… привыкли.

— Они там протекали, — мягко сказала Тилли, не поднимая головы. — И пахли. Здесь будет сухо, и крышка плотно закрывается.

Мы работали несколько часов. Ящики заполнялись, ярлыки пестрели. Появились секции: «ТРАВЫ ГОРЬКИЕ», «КОРЫ И КОРНИ», «МИНЕРАЛЫ НЕОБРАБОТАННЫЕ», «РЕАКТИВЫ ОСНОВНЫЕ», «ЯДЫ. ТОЛЬКО В ПРОТИВОГАЗЕ». Последнюю надпись я сделала специально крупно.

К полудню первоначальный хаос начал обретать черты. Пустые полки протирались и начищались. Бруно перестал ходить. Он сидел на своём стуле и наблюдал. Его лицо выражало смесь ужаса, обиды и… любопытства. Как ребёнок, который видит, как разбирают его крепость из одеял, но подозревает, что могут построить что-то более интересное.

Я подошла к его основному рабочему столу. Отложила в сторону груду книг. Протёрла поверхность. Пахло деревом и уксусом. Потом взяла толстый, потрёпанный журнал для записей. Привязала к его корешку прочный шнур. Другой конец шнура прикрепила к массивному медному кольцу, ввинченному в столешницу. Рядом на такой же короткой верёвочке привязала остро отточенный карандаш.

— Попробуйте, — сказала я.

Он уставился на журнал, будто на прибор для пыток. Потом медленно потянул его к себе. Журнал скользнул по столу и упёрся в верёвку. Не упал. Карандаш болтался рядом. Бруно взял его. Задумался. Потом открыл журнал и что-то быстро записал. Закрыл. Оттолкнул от себя. Журнал отъехал на полметра и замер. Его не нужно было искать под грудой бумаг.

На лице алхимика промелькнуло нечто, похожее на изумление.

— О, — произнёс он.

Потом его взгляд упал на полку справа, ту самую, что была завалена хламом. Теперь на ней стояли аккуратные ряды склянок с его самыми частыми реактивами, каждый с ярлыком. Он потянулся. Рука безошибочно нашла бутыль с дистиллированной водой. Не пролив ни капли, он налил немного в чистый стакан, который Тилли поставила рядом. Поставил бутыль назад. На то же место.

Он замер, глядя на свою руку, потом на полку.

— Это… быстрее, — пробормотал он себе под нос.

— Намного, — согласилась я, скрывая улыбку.

Пыльник, наконец решивший, что самая опасная вонь ушла, вскарабкался на недавно очищенный подоконник и улёгся в солнечном пятне. Он свернулся калачиком, но один глаз оставался приоткрытым, наблюдая за Бруно с ленивым, снисходительным интересом. «Ну наконец-то, — казалось, говорила его поза. — А то тут как у свиней было».

Бунт консерватора не состоялся. Он тихо угас, растворившись в очевидной эффективности новых правил. Бруно не сказал «спасибо». Он просто, после получаса осторожных движений, вдруг вскочил и потянулся к полке с минералами. Его пальцы нашли нужный образец — кусок синего вивианита — с первой попытки.

Он замер, держа камень в руках, и обернулся к нам. В его выцветших глазах горел не страх, не злость. Чистый, детский восторг первооткрывателя.

— Чёрт возьми, —