Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

На его лице не было ни паники, ни раздражения. Была лишь глубокая, сосредоточенная усталость учёного после долгой работы. Но усталость светлая, без тени отчаяния.

— А, это вы, — сказал он просто, как старому знакомому. — Подождите секунду.

Он закончил возиться с замком, щёлкнул им, проверяя, и подошёл ко мне. В руках он держал не свиток, не сумку с монетами. Небольшой, но невероятно изящный предмет из мягкой, тёмно-коричневой кожи. Он протянул его мне.

— Вот. В благодарность. Для ваших… штучек.

Я взяла его. Это была сумка. Небольшая, плоская, для инструментов. Но какая! Кожа была тонкой, но невероятно прочной, обработанной так, что отдавала лёгким бархатным блеском. Швы — ровные, почти невидимые, сделанные тончайшей вощёной нитью. Внутри — несколько отделений разного размера, подогнанных, должно быть, под толщину спиц, крючков, ножниц. Имелся даже маленький кармашек на застёжке, видимо, для мелочей. Она была идеальна. Утилитарна, красива и безупречно сработана.

Я перевела взгляд с сумки на него. Бруно смотрел куда-то мимо моего плеча, слегка ёрзая.

— Я тут немного… поэкспериментировал с дублением, — пробормотал он. — Новый состав на основе коры ивы и… одного секретного ингредиента. Получилось неплохо. Водоотталкивающее, прочное. И не пахнет, как обычная дублёная кожа.

Я провела пальцами по гладкой поверхности. Кожа была тёплой, живой.

— Это… невероятно, — выдохнула я искренне. — Спасибо. Это лучший подарок для мастера.

Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от благодарности.

— Пустяки. Лаборатория… работает. Я за неделю сделал больше, чем за прошлый месяц. И ничего не взорвалось. Даже не задымилось. Приходите, если что сломается. Хотя… — он обвёл взглядом свои новые полки, лампы, вытяжку, — вряд ли сломается. Сделано… добротно.

Последнее слово он произнёс с особой, почти нежной интонацией. Для него, алхимика, это было высшей похвалой. Не «красиво», не «удобно». Добротно. Качественно с точки зрения состава и конструкции.

— Я рада, что вам теперь удобно работать, — сказала я.

Он кивнул, всё ещё избегая прямого взгляда.

— Удобно. Да. Теперь… теперь даже думается иначе. Чище, — он замолчал, потом резко повернулся к своему столу. — Мне нужно… продолжить. Формула не даёт покоя.

Я поняла, что это сигнал. Моя работа здесь закончена. И принята. Не просто оплачена. Взаимно оценена мастерством.

— Удачи с формулой, мастер Бруно.

Он что-то буркнул в ответ, уже погружаясь в свои бумаги, но его рука, лежавшая на журнале, была расслаблена. Не сжата в кулак от раздражения.

Я вышла, прижимая к груди кожаную сумку. Она пахла ивой, дымом и чем-то ещё, неуловимым — его личным секретом. На улице снова было холодно, но сумка в руках грела. Это была не просто вещь. Это был мост, построенный из взаимного уважения ремесленников. Он не сказал «зачёт». Он дал нечто большее — часть своего мастерства в обмен на часть моего. И в этой тихой, лишённой пафоса сделке было больше истинного признания, чем в любом официальном акте.

Второе испытание было позади. И пройдено оно было не в борьбе, а в тихом, совместном созидании. И это ощущение было даже слаще, чем одобрение каменотёса. Потому что здесь победили не сила и логика, а чистота намерения и качество работы. И это была победа, которой можно было гордиться без оговорок.

ГЛАВА 18. ТРЕТЬЕ ИСПЫТАНИЕ – САМОЕ СЛОЖНОЕ

Сумка Бруно ещё хранила тепло его лаборатории у меня на коленях, когда в мастерскую вошёл Эрвин. Он вошёл не как обычно — стремительно, с папкой под мышкой. Он вошёл медленно. Дверь закрыл за собой с мягким, но окончательным щелчком. Его лицо было не маской бесстрастного регистратора. Оно было сделано из того же холодного камня, что и стены Гильдии, но в нём читалась трещина — глубокая, серьёзная озабоченность.

Он не сел. Остановился посреди комнаты, где солнечный луч выхватывал кружащиеся пылинки.

— Комиссия и… более высокие инстанции определились с третьим испытанием, — его голос был ровным, но каждый звук падал, как свинцовая печать.

Он протянул мне не свиток, а лист плотного пергамента с великолепной, сложной печатью из сургуча и золотой фольги. Я взяла его. Бумага была холодной и тяжёлой. Я развернула. Каллиграфия была безупречной, линии — железными.

«Его Превосходительству Верховному Магу требуется гармонизация личных покоев. Нынешняя обстановка не способствует отдыху и сосредоточению.»

Слова запрыгали перед глазами. Верховный Маг. Воздух вырвался из лёгких со свистящим звуком. Пол под ногами стал мягким, ватным, ненадёжным. Я ухватилась за край стола. Дерево впилось в ладонь, но не вернуло ощущения реальности.

— Его недовольство — это не просто провал, — сказал Эрвин, глядя куда-то поверх моей головы. — Это конец всему. Вас, меня, этой… специализации. Навсегда.

Я подняла на него глаза. В его взгляде не было утешения. Только холодный анализ катастрофы.

— Но если вы преуспеете здесь… ваша лицензия будет подписана без единого вопроса. Это шанс. Единственный и последний.

Он сделал паузу, давая мне проглотить этот яд.

— Его вкусы неизвестны. Он крайне скрытен. Ошибка фатальна. Вы можете отказаться. Сослаться на неопытность. Но тогда… экспериментальная лицензия будет аннулирована.

Он не спрашивал. Он ставил перед фактом. И перед выбором. Идти на верную смерть или умереть сейчас, тихо, без шума.

Я смотрела на золотую печать. Она пылала в луче солнца. Верховный Маг. Сама вершина. Его покои. Я представила. Мрамор, золото, магия, скрывающаяся в каждой щели. И я со своими тряпочками и воспоминаниями о бабушкином пледе.

— Когда? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим, но твёрдым.

— Вам дадут два дня на подготовку концепции. Затем — аудиенция для её представления. В случае одобрения — две недели на реализацию. С жёсткими ограничениями по доступу и контролем безопасности, — его слова были чёткими, как параграфы устава. — Я буду вашим официальным куратором от Гильдии на этом проекте. Все материалы, все решения — через меня.

Он посмотрел на меня прямо. Впервые за всё время.

— Это не Гориус. Не Бруно. Здесь нет места для импровизации или… вашего обычного подхода. Здесь нужно безупречное, предсказуемое совершенство. Вы понимаете?

Я понимала. Мне предлагали сыграть в шахматы с богом, зная только, как ходит пешка. И ставкой была не корона, а право дышать.

Я вдохнула. Воздух пах пылью, деревом и страхом. Но под ним — упрямством. Тем самым, что когда-то заставил