Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Я собрала свои эскизы с дрожащими руками, поклонилась и, не глядя ни на кого, вышла в коридор. Дверь закрылась за мной, отсекая давящую тишину зала.

Я прислонилась к холодной каменной стене, закрыла глаза и выдохнула. Не «да». Не «нет». «Сделайте». Это была не победа. Это был шанс. Один на миллион. И он был у меня в руках. Теперь нужно было не уронить его. И сделать так, чтобы в каменном сердце самой неприступной башни этого мира действительно стало можно дышать.

ГЛАВА 19. РАБОТА НАД КУЛЬМИНАЦИЕЙ

Слово «сделайте» гудело в костях, как низкий гул после удара по натянутой струне. Я стояла в коридоре, прижавшись лбом к стене. Камень был шершавым, холодным, с едва уловимым запахом вековой сырости и остывшего воска от свечей. Он впитывал жар моего лба, но дрожь в коленях лишь усиливалась, заставляя мышцы ног мелко трепетать. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Бесшумный щелчок двери за спиной. Шаги — не обычные его быстрые, а чуть замедленные, отмеренные. Я оторвалась от камня, оставив на нём, наверное, отпечаток влажной кожи. Эрвин шёл, глядя не вперёд, а куда-то в пол перед собой. Его пальцы сжимали папку так, что тонкая кожа на костяшках натянулась и побелела. Он остановился, не поднимая головы.

— Две недели, — голос его был лишён всего, кроме фактов, как надпись на надгробии. — Работаете только в его отсутствие. Точное расписание — завтра. Один помощник. Тилли?

Я кивнула. Челюсть свело так, что зубы болезненно стукнулись. Воздух в лёгкие будто не шёл.

Он поднял на меня взгляд. Его глаза за стёклами были не ледяными. Они были пустыми. Выгоревшими от напряжения и чёткого осознания всей мерзости этой ситуации.

— Все материалы, — продолжил он, и каждое слово падало, как гирька на весы нашей общей участи. — Каждый гвоздь. Каждая нить. Тройная проверка магами охраны. Малейшее сомнение — не заморозка. Арест. По обвинению в покушении на безопасность Верховного Мага. Вы понимаете размах? Понимаете, где сейчас стоите?

Во рту пересохло. Я попыталась сглотнуть, но горло было перехвачено невидимой удавкой.

— Понимаю, — получилось хрипло, почти беззвучно.

Он выдержал паузу, изучая моё лицо, будто пытаясь найти в нём трещину, слабину, чтобы отступить сейчас, пока не поздно. Не нашёл. Только ту же самую выгоревшую решимость.

Резким движением он вытащил из внутреннего кармана камзола небольшой, толстый блокнот в грубой тёмно-коричневой коже. Сунул его мне. Кончики его пальцев на мгновение коснулись моей ладони — они были холодными, как мрамор.

— Всё туда, — приказал он. — Каждая потраченная монета, с указанием поставщика и номера накладной. Каждый час работы, с пометкой, кто и что делал. Это не для отчёта Гильдии. Это наша бухгалтерия. Наш щит. Если Гордей придёт с ревизией и найдёт расхождение в медяке — он воспользуется этим, чтобы разорвать всё в клочья. Понятно?

Я сжала блокнот. Кожа была жирной от пропитки, пахла дёгтем и чем-то горьким. Он был невероятно тяжёлым для своего размера.

— Понятно, — повторила я.

— Завтра утром, — бросил он через плечо, уже поворачиваясь. — С расписанием и первым списком. Утверждённых поставщиков всего трое. Выбирать не придётся. У вас есть ночь, чтобы… прийти в себя.

Он зашагал прочь. Звук его шагов глухо отдавался в каменном мешке коридора, постепенно затихая, пока не растворился в тишине, более гулкой, чем любой шум.

Я осталась. Слово «сделайте», обернувшееся капканом с отчётливым щелчком отсчёта. С блокнотом в руке, который жёг кожу, как раскалённый уголёк. Я засунула его в сумку Бруно, мои пальцы нащупали внутри аккуратные отделения для инструментов. Добротно. Единственное твёрдое, настоящее слово за весь сегодняшний день.

Я выпрямила спину. Сделала шаг. Потом другой. Ноги несли, хоть и казались чужими. Ночь. Целая ночь, чтобы собрать воедино осколки мужества, отогнать призраков страха и составить план штурма крепости, стены которой были выстроены не из камня, а из безразличия, власти и абсолютного совершенства. Я двинулась к выходу, к своему переулку, к мастерской, где ждал Пыльник. Нужно было начинать. Прямо сейчас.

Поздно вечером, как и было условлено, я пробиралась в архивное крыло Гильдии. Воздух здесь, даже ночью, был особым — спёртым, густым от запаха старинной бумаги, кожи переплётов и тихой, немой пыли, оседающей веками. Светильники горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени от бесконечных стеллажей. Мой стук в дверь кабинета Эрвина прозвучал слишком громко в этой гробовой тишине.

— Войдите.

Его голос был безжизненным, усталым. Я вошла. Он сидел за столом, заваленным не папками, а развернутыми старинными свитками и фолиантами. На столе стоял единственный светильник, и его свет выхватывал из полумрака желтоватые листы с выцветшими чернилами, точные чертежи дворцовых покоев, схемы расстановки мебели эпохи герцога Альбарона. Воздух пахло не озоном и свежей бумагой, а тлением, временем и бессонными ночами.

Он не поднял головы, водя пальцем по какой-то схеме.

— Садитесь. Планы покоев правителей за последние двести лет. С акцентами на приватные, не парадные зоны. Вам нужно понять не стиль. Принцип. Как создавалось пространство для уединения властителя.

Я села на стул напротив. Просмотрела верхний свиток. Точные линии, пометки о магической защите, указания на материалы. Ничего о свете. Ничего об ощущениях.

— Это... технические чертежи, — осторожно заметила я.

— Именно, — он наконец посмотрел на меня. Его глаза были красноватыми от усталости, но ум в них горел холодным, ясным пламенем. — Они показывают ограничения. Толщину стен. Расположение несущих опор. Допустимые точки вмешательства. Ваша фантазия должна работать в этих рамках. Иначе она бесполезна.

Он отодвинул от себя свиток, снял очки и протёр переносицу. Движение было непривычно человечным, уязвимым.

— Вы понимаете, что ставите на кон не только себя? — спросил он тихо, глядя не на меня, а на пламя светильника. — Если вы провалитесь, Гордей использует это, чтобы уничтожить мою карьеру. Он ждал такого повода годами. «Безответственный куратор, допустивший осквернение покоев Верховного Мага авантюристкой». Этого будет достаточно.

Вопрос повис в воздухе. Прямой. Опасный.

— Я знаю, — так же тихо ответила я. — И всё равно вы поддержали эту идею. Почему?

Он замер на секунду, потом снова надел очки, будто надевая доспехи.

— Потому что я ненавижу расточительство, — сказал он, и его голос вновь приобрёл металлический, регистраторский оттенок. — Видеть, как уникальный навык гибнет из-за бюрократии и