Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Взгляд побежал по комнате, ища... чего? Не изъяна. Изъянов не было. Искал хоть чего-то настоящего. Зацепился за угол. Там, в синей тени, лежала куча скомканной упаковочной бумаги. Она шевельнулась от сквозняка, зашуршала сухо.

Присела на корточки, там, где валялась смятая упаковочная бумага, обрывки шпагата, пустые банки из-под краски. Пахло пылью и крахмалом. Разгребла бумагу. Под верхним слоем, в самом низу, лежал камень. Плоский речной валун. Темно-серый, почти черный в тени. Пальцы обхватили холодную тяжесть. Нижняя сторона — прохладная, шершавая от песка.

Поднялась с валуном в руке. Подошла к столику. Опустила камень в пустую чашу. Глухой, короткий стук, едва слышный в тишине. Камень улегся на дно.

Левая рука полезла в карман рабочего фартука. Пальцы нащупали восковой огарок — короткий, липкий от тепла. Рядом — гусиное перо. Ствол ребристый, кончик обломан. Вынула. Воткнула свечу в узкую щель между камнем и стенкой чаши. Встала криво. Положила перо рядом на дерево стола.

Это не был декор.

Это был намёк.

Приглашение.

Шёпот в идеальную тишину: «Вот чаша. Вот камень. Вот огонь, который можно зажечь или не зажечь. Вот перо, которым можно написать или не написать что угодно. Или сломать его. Это твоё. Только твоё. Здесь можно оставить то, что не нужно никому, кроме тебя».

Отступила на шаг. Свежий запах воска смешался с запахом камня и дерева. Чаша была не пустая. В ней лежал камень. Торчала свеча. Рядом валялось перо.

С улицы донесся скрип колёс по булыжнику, резкий окрик возницы. Время кончилось.

Поворот к двери. Три шага. Рука нашла холодную латунную ручку. Нажала. Дверь отворилась бесшумно.

Я перешагнула порог. Не оглянулась. Дверь закрылась с мягким, точным щелчком.

Коридор встретил ледяным воздухом. Спина горела. Я пошла прочь. Шаги глухо отдавались в каменных стенах.

Работа сдана. Не идеальная. Живая.

Теперь всё зависело от Верховного Мага. От того, захочет ли он когда-нибудь положить в эту чашу что-то своё. От того, решится ли он зажечь этот огонь.

ГЛАВА 20. ОЖИДАНИЕ ПРИГОВОРА

Голова была тяжёлой, налитой свинцовой ватой. Мысли пробивались сквозь неё медленно, с трудом, как сквозь плотный туман. Я открыла глаза. Узнала потолок своей комнаты — трещину над окном, пятно от протечки в углу. Знакомые, родные изъяны.

Тело не слушалось, было чужим, разбитым. Каждая мышца отзывалась глухой, разлитой болью. Сдвинула одеяло. Холодный воздух комнаты обжёг кожу. С трудом села, свесив ноги с кровати. Пальцы ног уткнулись в прохладный, шершавый половик.

Рядом что-то пошевелилось. Тёплый, пушистый комок прижался к голой щиколотке, тычется влажным носом в косточку. Пыльник. Уши-локаторы трепетали, огромные глаза смотрели снизу вверх, полные немого укора.

Я потянулась, погладила его между ушами. Шерсть под пальцами была неожиданно мягкой, живой. Он издал долгое, горловое урчание, которое отозвалось вибрацией где-то под рёбрами. Простой, понятный звук.

— Соскучился, командир? — голос вышел сиплым, чужим.

Пыльник в ответ ткнулся головой в ладонь, требуя продолжения. Его довольное фырканье разорвало ледяную плёнку, сковавшую грудь с того самого утра. Я вдохнула полной грудью. Пахло домом.

Поднялась. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за спинку стула. Дерево было твёрдым, надёжным. Сделала несколько шагов к столу, где царил привычный творческий хаос.

Руки сами потянулись навести порядок. Но пальцы замерли над листом с недорисованным узором для подушки. Линии расплывались. Голова отказывалась рождать образы. Пустота.

Из-за перегородки донесся лёгкий стук, затем скрип открываемой двери мастерской. Тихие, осторожные шаги. Тилли. Она появилась на пороге, держа в руках два глиняных кружка. Её лицо было бледным, с синяками под глазами, но она пыталась улыбнуться.

— Доброе утро, мастерица. Я… чай сделала. Крепкий.

Она поставила кружку передо мной. Пар поднялся столбиком, понёс с собой терпкий, травяной запах. Я обхватила кружку ладонями. Жар прожигал кожу, но это было хорошее, ясное ощущение. Реальное.

— Спасибо, Тилли.

Она кивнула, села на табурет напротив, уставилась в свой кружок. Мы молча пили. Горячая жидкость обжигала язык, согревала изнутри.

— Что… что будем делать? — наконец спросила она, не поднимая глаз.

Вопрос повис в воздухе. Давить в угол страх? Или…

Я отпила ещё глоток, поставила пустую кружку с чётким стуком.

— Работать. Нам светит клиентка Лиана — ей нужны покрывала в детскую для подруги. И старый заказ от пекаря с Рыбного ряда — перетяжка табуретов. На столах лежит.

Тилли подняла на меня взгляд. В её глазах мелькнуло недоумение, затем понимание. Она кивнула, один раз, резко.

— Сейчас принесу эскизы.

Она вскочила и вышла. Я осталась сидеть, сжимая пустую кружку. Мастерская обступила со всех сторон знакомым шумом. Здесь пахло деревом, тканью, жизнью.

Потянулась к ближайшему мотку пряжи — грубой, некрашеной овечьей шерсти. Взяла спицы. Пальцы сами вспомнили движение. Первая петля, вторая. Монотонный, медитативный ритм. С каждым щелчком спиц внутренняя дрожь чуть затихала.

Пыльник запрыгнул на стол, уселся рядом, уронил голову на лапы и наблюдал, как двигаются спицы. Его хвост медленно подрагивал в такт. Создавалось ощущение, будто мы вдвоём ткём не просто шарф, а какую-то защитную паутину, нить за нитью отгораживаясь от внешнего мира. Смешно. И успокаивающе.

— Вот так, — пробормотала я ему. — Ничего сложного. Сейчас довяжем этот ряд и… может, пирог испечём? Яблоки ещё с прошлой недели лежат, морщатся.

Пыльник мурлыкнул одобрительно. Мысль о простом, глупом пироге вдруг показалась гениальной. Не заказ. Не экзамен. Пирог. С корицей.

Щелчок спиц. Ещё один. Дыхание выравнивалось. Это был якорь.

Стук в дверь мастерской раздался на второй день, в разгар обеда. Резкий, уверенный. Не клиентский. Тилли вздрогнула, бросила взгляд на меня. Я положила ножницы, вытерла руки о фартук.

— Открой.

Дверь распахнулась, впустив полосу слепящего дневного света. В проёме стоял Калеб. Он был безупречен — яркий камзол из узорчатого бархата, лёгкая небрежность в укладке волос, ослепительная улыбка, которую он включил, едва увидев меня.

— Настенька! Солнце моё! — он переступил порог, широко расставив руки, будто собирался обнять. Запах дорогих духов, пряный и тяжёлый, накрыл привычные запахи мастерской. — Слышал, ты бросила вызов самому небожителю. Отчаянная! Как держишься, золотце?

Он говорил громко, весело, заполняя собой всё пространство. Пыльник, дремавший на полке, фыркнул и забился глубже в тень.

— Жива, — сухо ответила я, не двигаясь с места. — Чему обязан, Калеб?

— Обижаешь! Старому другу навестить нельзя? — он подошёл ближе, окинул мастерскую быстрым, оценивающим взглядом. Его глаза,