Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Смешно. Наивно. Но в этот момент эта фантазия казалась такой же реальной и важной, как и предстоящее заседание. Она была маяком. Чем-то, ради чего стоит пройти через всё.

Тишина ночи была густой, звенящей. Я лежала на спине, уставившись в потолок. Сон бежал от меня. Каждый раз, когда веки слипались, в голове вспыхивали образы: ледяной взгляд Гордея, безупречные покои…

Сердце стучало неровно. Перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. Парусина была грубой. Не помогало.

С края кровати донеслось шуршание. Лёгкий топоток. Пыльник вспрыгнул на матрас, его вес мягко прогнул его рядом. Он обошёл кругом, потоптался, устроился. Потом тёплая, пушистая голова ткнулась мне под подбородок. Холодный нос коснулся кожи.

Я открыла глаза. В полумраке его глаза светились двумя зелёными, спокойными точками. Он смотрел на меня, не мигая. Потом лизнул запястье — грубоватым, шершавым языком.

— Не спится, командир? — прошептала я.

Он мурлыкнул в ответ, коротко, и снова уткнулся головой. Его урчание, низкое и размеренное, отдалось в костях. Я обняла его, притянула ближе. Он не сопротивлялся, его тело было расслабленным, тёплым живым грузиком на моей груди.

— А вдруг он войдёт, — начала я тихо, в темноту, в его шерсть, — и ничего не почувствует? Вдруг для него это просто… другая комната? Более тёплая, более мягкая, но просто комната? Вдруг я наивная дура, которая решила, что может дать совет богу?

Слова вырывались наружу, тихие, липкие.

— Он спит по четыре часа в сутки. У него власть над стихиями. У него лицо из камня. Что он может понять в запахе дерева? В трещинке на брусе? В… камне в чаше?

Пыльник вытянул шею, лизнул мне подбородок. Потом устроился снова, его урчание стало громче, настойчивее.

Я закрыла глаза, вжалась лицом в его шерсть. Вспомнила тот момент в покоях. Трещинку на дереве. Твёрдость под пальцами. Уверенность, которая тогда поднялась из самой глубины. Из знания, что дерево — прочное.

Так же я знала каждый штрих в той комнате. Каждый выбор. Это не было надеждой. Это было знанием. Как знать, что стул, который ты сделал, не развалится.

Я не предлагала ему уют. Я предлагала инструмент. Возможность. Чашу, которую можно наполнить. Или оставить пустой. Огонь, который можно зажечь. Или нет. Это был не дар. Это был вопрос.

И странно, в этой темноте, с этим мурлыкающим существом на груди, мысль о вопросе, заданном Верховному Магу, уже не казалась дерзостью. Она казалась… смешной. В хорошем смысле. Как если бы я принесла грозному дворовому коту не рыбу, а пёрышко на верёвочке. «Вот, — сказала бы. — Можешь играть. А можешь проигнорировать. Но это пёрышко здесь. На всякий случай».

Уголки губ дрогнули в улыбке. Пыльник, почувствовав вибрацию, урчал ещё громче.

— Ладно, — прошептала я. — Ладно, Пыльник. Будь что будет. Но эту комнату… я сделала правильно. А теперь давай представим, что будет, если всё получится. Не просто лицензию. А… ну, скажем, Эрвин придёт с отчётом. Очень сухим. И я ему предложу чай. Не гильдейский, а наш, травяной. И он снимет очки, протрёт переносицу. И… скажет что-нибудь вроде: «Логичный результат». А в углу его губ будет та самая, едва заметная искорка. Та, что бывает, когда он доволен, но признаться в этом не может.

Фантазия была тихой, тёплой и совсем нестрашной. Пыльник мурлыкал в такт. Дыхание выровнялось. Страх отполз в угол, притих.

Я обняла его крепче. Глаза закрылись. Сон подкрался мягко, убаюканный урчанием и глупой, светлой картинкой: два человека, чай и невысказанная, но понятная обоим фраза — «у нас получилось».

Утро десятого дня было серым, безветренным. Воздух висел тяжёлым, влажным покрывалом. Я сидела за столом, пыталась вдеть нитку в иголку. Третья попытка. Нить снова соскочила.

Я отодвинула иглу, сжала кулаки.

В мастерской было тихо. Тилли молча раскраивала ткань. Пыльник спал на своём домике. Каждая секунда гудела в ушах.

Стук в дверь прозвучал как выстрел. Чёткий, твёрдый, официальный.

Лёд пробежал от копчика до затылка. Я встала. Ноги были ватными.

Тилли выглянула из-за перегородки, её лицо стало восковым.

— Открой.

Она кивнула, подошла к двери, откинула засов. На пороге стоял посыльный в ливрее Гильдии. Его лицо было бесстрастным, как маска. В руках он держал длинный, плотный конверт из пергамента, запечатанный огромной восковой печатью.

— Анастасии Светлоручке, — произнёс он без выражения, протягивая конверт.

Я взяла. Конверт был тяжёлым, шершавым под пальцами. Печать — тёмно-красный воск с оттиском герба Гильдии — была безупречной.

Посыльный кивнул, развернулся и зашагал прочь.

Я стояла, держа конверт. Тилли смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Откройте.

Я повернулась, подошла к столу. Поставила конверт, провела пальцем под сургучом. Он поддался с глухим щелчком. Внутри лежал сложенный втрое лист плотной бумаги. Развернула.

Чернила были чёрными, чёткими. Официальный шрифт. Я пробежала глазами по строчкам.

«…явиться в Зал Совета… оглашение результатов экспертной оценки… решение вопроса о постоянной лицензии…»

Ни «благодарим». Ни «порицаем». Сухой приказ явиться для оглашения приговора.

Я опустила лист. Ладони вспотели.

— Мастерица? — голос Тилли прозвучал издалека.

Я подняла голову, посмотрела на неё. Потом на спящего Пыльника. На свою мастерскую. Всё, что я построила. И сейчас всё это висело на волоске.

Медленно выдохнула. Сложила письмо. Подошла к вешалке, сняла с неё платье. То самое, синее. Надела его. Ткань была прохладной, гладкой. Подошла к осколку зеркала, поправила волосы.

В зеркале смотрела на меня не испуганная попаданка. Смотрела женщина с усталыми, но спокойными глазами. Мастер Анастасия Светлоручка. Та, что умела делать тёплые носки и тихие комнаты.

Страх никуда не делся. Он сжался в тугой, холодный узел. Но теперь я знала его имя.

Повернулась, подошла к дремлющему Пыльнику, наклонилась, поцеловала в мохнатую макушку. Он открыл один глаз, блеснул зелёным зрачком, мурлыкнул. Потом вдруг встал, потянулся, спрыгнул на пол и подошёл к двери. Уселся прямо перед ней, выпрямив спину и уши, как часовой.

— Что, провожать собрался? — спросила я, и в голосе прозвучала слабая, но настоящая улыбка.

Он издал короткий, уверенный звук — не мурлыканье, а что-то вроде «прр-хм!». Совсем как Эрвин, когда что-то одобряет, но не хочет проявлять эмоций. Нелепое, милое сравнение.

Я накинула плащ, взяла конверт.

— Ладно, часовой. Держи