Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

В центре этого безумия, заваленный бумагами, сидел человек. Тонкий, сухой, с седыми, взъерошенными волосами и нервно подёргивающейся щекой. На нём был халат, некогда белый, а теперь покрытый пятнами всех цветов радуги и нескольких таких, которых в природе, кажется, не существовало. Он что-то бормотал, листая испещрённый пометками фолиант, и не заметил моего прихода.

Я кашлянула. Сухо, потому что горло тут же запершило.

Он вздрогнул, поднял голову. Его глаза, выцветшие и невероятно живые, уставились на меня без узнавания.

— Гориус прислал, — сказала я, стараясь не дышать глубже, чем необходимо. — Говорит, вы можете навести порядок, который не будет мешать.

Он, Бруно, моргнул несколько раз. Потом хмыкнул, и звук вышел сухим, как шелест паутины.

— Не верю. Но он мне должен. Так что… пробуйте. Только ничего не трогайте! Ничего не перемещайте! Здесь всё стоит на своих местах!

Он ткнул пальцем в воздух, указывая на хаос, как будто в нём был строгий порядок. Потом снова уткнулся в книгу, явно считая разговор исчерпанным.

Я сделала шаг вперёд. Под ногой хрустнуло. Я посмотрела вниз. Осколок реторты. Рядом — рассыпанный порошок ярко-жёлтого цвета. Я осторожно обошла.

Пыльник, которого я с трудом уговорила остаться у порога, просунул в щель морду и чихнул. Звонко, отрывисто. Потом фыркнул и скрылся. Ему здесь определённо не нравилось.

Задача висела в воздухе, плотная, как этот запах. Не просто убраться. Организовать пространство для человека, который теряет мысль, едва оторвавшись от книги, и уже устроил три пожара. Сделать так, чтобы он работал эффективнее. И безопаснее. Чтобы ингредиенты не смешивались на полу, а реторты не взрывались от соседства с открытым огнём.

Я обвела взглядом апокалипсис. Это была не мастерская камнетёса, где хаос был грубым и простым. Это была головоломка. Смертельно опасная головоломка. И решить её нужно было, не сломав хрупкий гений, который в ней ютился.

Я устроилась на единственном свободном табурете у двери, вжалась в тень и старалась не дышать. Наблюдать за Бруно было похоже на слежку за ураганом в банке. Он вскакивал, бормотал себе под нос отрывки формул, носился между столами, роясь в грудах, и снова падал на стул, скрипя пером по бумаге.

«Сера… где сера, чёрт бы побрал…» — его бормотание прорывалось сквозь гул в ушах. Он швырнул стопку бумаг, поднял склянку с мутной жидкостью, заглянул в неё, фыркнул и отставил. Его движения были резкими, отрывистыми, полными слепой ярости на собственный беспорядок.

Пыльник, кажется, смирился. Он сидел у моих ног, свернувшись в недовольный пушистый клубок, и лишь изредка, когда Бруно особенно громко вскрикивал, открывал один глаз, смотрел на него с немым укором и снова закрывал. «Шумит тут ещё», — казалось, говорил его вид.

Бруно потянулся через стол к высокой, неустойчивой колбе с прозрачным, слегка дымящимся содержимым. Его локоть задел стопку книг. Фолианты пошатнулись, загремели, как костяшки домино. Он не обратил внимания. Его пальцы обхватили горлышко колбы. В этот момент под ногой у него хрустнул и скользнул забытый шарик сухой глины. Бруно пошатнулся. Колба выскользнула из его рук, описала в воздухе медленную, роковую дугу.

Время замедлилось. Я увидела, как колба летит к каменному полу. Увидела, как внутри её закипающая жидкость забурлила бешеными пузырями. Услышала высокий, шипящий звук — звук, которого не должно быть.

Я не думала. Тело среагировало само. Я сорвалась с табурета, бросилась вперёд, скользя по липкому полу. Руки вытянулись. Колба ударилась о мои ладони, отскочила, но я успела прижать её к груди, обхватив, как ребёнка. Холодное стекло, внутри — жар. Жидкость булькала, пенилась, давила на стенки. Я замерла, боясь пошевелиться. От неё пахло… миндалём. Горьким миндалём.

Тишина. Только моё сердце колотилось где-то в горле. Потом раздался хриплый вздох.

Я медленно подняла голову. Бруно стоял, опёршись о стол, и смотрел на меня. Его лицо было пепельно-серым. Глаза, обычно бегающие, были широко раскрыты и прикованы к колбе в моих руках.

— Это… — он сглотнул. — Это был бы… весьма неприятный инцидент.

Я медленно, очень медленно выпрямилась. Отнесла колбу на ближайший относительно свободный угол стола. Поставила. Отступила на шаг. Вдохнула. Воздух всё ещё пах миндалём и страхом.

— Что это было? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Азотнокислый… да неважно, — он махнул рукой, но рука дрожала. — Смешалось не с тем. Упади оно на камень… — он не договорил, просто провёл ладонью по лицу.

Пыльник подошёл, обнюхал воздух у колбы, чихнул и отпрянул, фыркая. Потом поднял на меня взгляд. В его зелёных глазах читался немой упрёк: «Я же говорил, тут опасно. Идиотские человеческие игрушки». Он повернулся и с высокомерным видом ушёл греться в луч солнца у двери.

Бруно опустился на стул. Выглядел внезапно постаревшим и очень усталым.

— Вы… не пролили, — констатировал он.

— Старалась.

Он кивнул, долго молчал.

— Спрашивайте, — выдохнул он наконец. — Что хотите знать. Пока я… пока я не разнёс всю лабораторию к чёртовой матери.

Это было не приглашение. Это была капитуляция. Маленькая, временная, но капитуляция. Я пододвинула табурет, села напротив, осторожно обходя лужу с чем-то фиолетовым.

— Какие ингредиенты вы используете чаще всего? Те, что под рукой должны быть всегда.

Так началось. Медленно, с оговорками, он стал отвечать. Показывал, где что «примерно» лежит. Я записывала в блокнот, который принесла с собой. Нашла на полу чистый клочок пергамента и карандаш. Рисовала схему. Он называл — я искала глазами в хаосе, находила, помечала.

— А это? — я указала на полку справа от его основного стола. Она была завалена пустыми склянками, обрывками верёвок и окаменевшим куском хлеба.

— А это… хлам.

— Но вы тянетесь сюда. Инстинктивно. Когда думаете.

Он посмотрел на полку, потом на свою руку, будто впервые её видя.

— Да… пожалуй. Мешает.

— Значит, сюда должно быть самое нужное, — сказала я, делая пометку. — А опасные вещества? Где они?

Он повеёл меня в тёмный, сырой угол, где на полу стояли три глиняных горшка без опознавательных знаков. Он называл их содержимое. Я записывала, стараясь не выдать, как холодеет спина от каждого названия.

— А здесь, — я обвела рукой пространство вокруг его стула, заваленное книгами и исписанными листами, — вы делаете записи.

— Да. И постоянно теряю их.

Я посмотрела на груду. Нашла на самом верху потрёпанный журнал, раскрыла. Последняя запись была сделана три дня