Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

— Это… — он начал и замолчал. Сглотнул. Его палец, грубый и изуродованный, дрогнул над изображением птички. — Это зачем?

Я вдохнула. Воздух пах пылью и его немым вопросом.

— Это ваша работа, — сказала я, глядя не на него, а на план. — Настоящая. Она заслуживает того, чтобы её было видно. Чтобы на неё падал свет. Не для гостей. Для вас. Чтобы, когда руки не поднимаются, посмотреть и вспомнить — вот, можешь.

Он отвёл руку. Отвернулся. Щёки под седой, жёсткой щетиной покрылись грубым румянцем. Он снова уставился на мраморную глыбу, но взгляд его был пустым, он ничего не видел.

Тишина растянулась. Я слышала, как за стеной каркает ворона. Как где-то далеко скрипит телега.

— Ладно, — выдохнул он наконец. Слово вырвалось сдавленно, будто его выпихивали наружу. — Делай. Только чтобы… чтобы полки не шатались. Чтобы этот свет, — он махнул рукой в сторону схемы, — не слепил, как солнце в глазах у пьяницы. И чтобы твоя вытяжка не гудела. У меня голова и так… — он не договорил, махнул рукой, отмахиваясь от собственной слабости.

— Без гула, — подтвердила я. — Тихая. И быстро.

Он кивнул, развернулся и сделал несколько шагов к мрамору, будто возвращаясь к единственному знакомому якорю.

— Быстро, — пробурчал он в камень. — У меня заказ. Надгробие для старого графа Кельвина. Через месяц. Хочу видеть, что режу. А не мутиться в этой… мгле.

«Хочу видеть, что режу». Это была не просьба. Это был приказ самому себе. И высшая форма доверия. Углы моих губ дрогнули, но я не позволила себе улыбнуться. Кивнула, хотя он уже не видел.

— Увидите, — сказала я в его спину.

Я свернула план. Угольные лягушки были тёплыми в кармане. На обратном пути, переступая через порог, я наступила на край той самой глыбы. Не специально. Она лежала как преграда. Камень под ногой с глухим, негромким скрежетом сдвинулся на пару сантиметров. В глубине мастерской, из-за спины каменотёса, донёсся новый звук. Не хмык. Что-то вроде короткого, одобрительного «гхм». И следом, уже тише, почти неслышно:

— И эту чёртову глыбу убери сегодня. Надоела.

Я вышла на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, но внутри было тепло. Не от победы. От… понимания. Мы нашли общий язык. Язык ячеек, люменов и тишины. И, кажется, это был самый прочный и честный договор из всех, что мне доводилось заключать. С ним, с этим каменным великаном, можно было строить. Не гармонию. Фундамент.

ГЛАВА 16. РАБОТА ПОД НАБЛЮДЕНИЕМ

Осколок гранита, отлетевший от глыбы под ударом кувалды, прожужжал у самого виска и впился в свежий дуб стойки. Древесина вскрикнула коротким, сухим щелчком. Я не отпрянула, только веки дрогнули сами по себе. В горле встал комок ледяной горечи — адреналин, не нашедший выхода. Пусть бьёт. Пусть смотрит. Это его территория, его камень, его война. А мне нужно здесь выстроить мир.

Гориус не покидал мастерскую ни на минуту. Каменотёс устроился на опрокинутом ящике из-под инструментов, спиной к нам, но я чувствовала его взгляд спиной — тяжёлый, как свинцовая пластина. Гориус точил резец. Звук был невыносимым: скрип точильного камня по стали, высокий и визгливый, резал воздух, как стеклорез. Раз, другой, снова. Монотонный, навязчивый. Счетчик моего терпения. Каждые тридцать секунд скрип прекращался на полвздоха. В тишине раздавался его хриплый вдох, а потом — шелест грубой ткани. Он поворачивал голову, его глаза, маленькие и блестящие, как чёрный обсидиан, скользили по моим рукам, сжимавшим уровень, по рукам плотников, по новому блестящему угольнику. Молча. Просто смотрел. И снова скрип. Гориус наблюдал за каждым шагом, за каждым гвоздём.

Я присела на корточки. Колени хрустнули от напряжения и холода, исходящего от каменного пола. Пузырёк в уровне плясал безумный танец. Мои собственные пальцы дрожали. Чёрт. Соберись. Дыши. Я закусила нижнюю губу до боли, заставила легкие сделать медленный, глубокий вдох. Пахло пылью, металлом и сыростью. Задержала дыхание. Пузырёк замер, успокоился, занял своё место между чёрными рисками. Рука наконец слушалась. Я провела по дереву остриём карандаша, оставив чёткую, тёмную линию. Встала. В ушах зазвенело от притока крови.

— Ставим, — сказала я, и голос прозвучал чужим, слишком громко в этой каменной ловушке.

Плотники, два брата с одинаково усталыми лицами, подхватили дубовую балку. Их мышцы напряглись, жилы вздулись на шеях. Дерево застонало, втискиваясь в пазы, выточенные моими расчетами. Скрип точильного камня оборвался на полуслове.

Тишина ударила по барабанным перепонкам.

Я почувствовала, как взгляд Гориуса упёрся мне в затылок. Точечный, обжигающий, будто он направлял на меня сконцентрированный луч солнечного света через линзу. Кожа под волосами заныла. Я не обернулась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Молчи. Жди.

Гориус не сказал ни слова.

Через три секунды скрип возобновился. Но теперь он звучал злее, быстрее.

Я выдохнула. Разжала ладони. На внутренней стороне остались красные полумесяцы. Я провела рукой по гладкой, отполированной поверхности стойки. Дуб был тёплым, живым под пальцами, в отличие от мёртвого камня вокруг. Твёрдым. Надёжным. Я толкнула стойку плечом — она даже не дрогнула, передав толчок в каменный пол глухим, уверенным ударом.

Скрип прекратился окончательно.

За спиной раздались тяжёлые шаги. Гориус шёл не торопясь, но каждый его шаг отдавался в полу, будто по нему били молотом. Его тень накрыла меня и стойку, погасив скудный свет из окна. От него пахло гранитной крошкой, потом и чем-то кислым — потом, пропитанным усталостью.

Гориус молча протянул руку. Его пальцы, короткие и толстые, покрытые жёлтыми мозолями и старыми шрамами, обхватили моё запястье. Кожа его ладони была шершавой, как тёсаный песчаник. Он не грубо, но очень твёрдо отстранил мою руку от стойки. Потом положил свою ладонь точно на то же место. Его рука была огромной. Он надавил всем весом. Сухожилия на его предплечье вздулись твёрдыми верёвками. Дуб скрипел, но не поддавался. Гориус толкнул стойку плечом, коротким, мощным движением, как бодающийся баран. Удар отозвался по всему каркасу. Стойка стояла. Неподвижно.

Гориус оторвал ладонь от дерева. Отошёл на шаг. Посмотрел на стойку, потом на меня. Его лицо, обветренное и грубое, не выражало ничего. Только в уголках глаз, в мелких морщинках, собралось странное выражение — не одобрение, а скорее удивление. Растворение гнева в фактах.

Гориус кивнул. Один раз. Коротко, резко, будто рубил