Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Она замолчала, сглотнув. Её пальцы сжали край фартука, костяшки побелели.

В ушах зазвенело. Я представила это. Каменный мешок. Грохот. Человека, для которого красота — это симметрия скола, а покой — гробовая тишина после удара кувалды. И меня с моими тканями, светом и «гармонией». Комиссия не просто выбрала сложного клиента. Они выбрали антитезу. Полную противоположность всему, что я делала. Это была не проверка навыков. Это проверка на прочность. На выживание. Если он не примет мою работу, все остальные аргументы рассыпятся. «Видите, даже грубый ремесленник почувствовал фальшь», — скажет Гордей. И будет прав.

Я положила свиток на верстак. Бумага лежала на тёмном дереве, как пятно. Я взяла чистый лист, грубый, дешёвый. Придавила его ладонью, вдавила в дерево. Дрожь из пальцев перешла в поверхность стола. Перо было тяжёлым. Я обмакнула его в чернила, не глядя. Вывела первое, что пришло в голову, крупными, давящими буквами, которые расплывались на плохой бумаге: «НЕ БАБЬЯ ШТУЧКА. ИНСТРУМЕНТ ДЛЯ ТВОРЧЕСТВА».

Отодвинула листок. Чернила блестели, ещё мокрые. Слова кричали. В них не было изящества, только упрямство. Я встала, нашла на стене старый гвоздь, вбитый для образцов. Повесила листок. Он покачивался, бросая кривую тень.

Пыльник на полке открыл один глаз. Зрачок сузился в щёлку, уловив движение. Он уставился на листок, нос вздрогнул, уловив запах свежих чернил — едкий, металлический. Он издал звук — не фырканье, а короткое, отрывистое «хмф», будто констатировал факт: «Опять странности». Закрыл глаз. Его бока снова стали подниматься и опускаться в ровном ритме.

Я смотрела на эти слова. Они были уродливы. Но честны. Это была не мантра, не вдохновение. Это был план. Единственный возможный. Разговаривать с Гориусом на языке инструментов. На языке дела. Всё остальное он снесёт, как булыжником по стеклу. И, возможно, крапчатоух был прав. Если он мог спать под этим криком на бумаге, значит, катастрофа была не в задаче. Она была во мне. В страхе, который нужно было оставить здесь, на этом листке, и идти на Гранитный Лом с пустыми, готовыми к работе руками.

Улица Гранитного Лома действительно пахла камнем. Острым запахом сколотого кремня, известковой пылью и глубокой, могильной тишиной, которую не нарушал даже ветер. Дома стояли как крепости, из грубых, неотёсанных блоков. Номер двенадцать был самым массивным. Дверь из цельного дубового массива, почерневшего от времени, была закрыта. Я подняла руку, но постучать не успела.

Дверь распахнулась внутрь, будто её ждали. Гориус заполнил проём. Он был даже больше, чем в зале суда, его плечи казались вытесанными из скальной породы, а тень от него падала на меня целиком. От него пахло гранитной крошкой, потом и чем-то горьким — возможно, окисленным металлом или старым пивом. Он окинул меня взглядом сверху вниз. В его глазах не было ни интереса, ни раздражения. Была привычная, плотная усталость.

— Так вот она, «гармонизаторша». Прислали мне няньку. Ну, заходи. Посмотрим, что ты там умеешь, кроме болтовни в судах.

Он развернулся и пошёл внутрь. Я переступила порог. Воздух в доме был тяжелее, пахло сыростью и стоячим холодом. Он повёл меня по короткому коридору, толкнул ещё одну дверь.

Мастерская была царством хаоса. Груды необработанных глыб теснились вдоль стен. Массивные станки стояли под слоем пыли. В углу валялась куча сломанных инструментов. Окно было мутным от грязи. Не было ни намёка на порядок.

Гориус остановился посреди комнаты, упёр руки в бока.

— Ну? Гармонизируй. Сделай так, чтобы тут можно было работать, а не чесаться от тоски. Я тут год уже ничего путного не сделал. Рука не поднимается.

Я обвела взглядом комнату. Проблемы были очевидны: хаос, ужасное освещение, пыль. Я сделала шаг, подобрав с пола отколотый кусок сланца. Он был холодным и шершавым.

— Где вы стоите, когда обдумываете новую работу?

Гориус хмыкнул.

— Где придётся. Обычно вот тут.

Он ткнул пальцем в запылённый верстак у стены.

— А свет? Где падает основной свет в полдень?

— А хрен его знает. Где пробивается.

Я подошла к окну, провела пальцем по стеклу. Палец стал чёрным.

— Здесь трещина в раме. Сквозняк.

— Ага. Продувает. Руки мёрзнут.

— И этот камень, — я указала на глыбу у самого порога, — вы о него постоянно спотыкаетесь?

Он посмотрел на камень, потом на меня.

— Да. Чёртову ногу уже отбил.

Я отложила сланец. Мой взгляд упал на дальний угол, на старый верстак. На нём, среди хлама, стояла маленькая фигурка — идеально выточенная птичка из зелёной яшмы. Рядом валялся грубый резец. Я кивнула на птичку.

— Это ваша?

Гориус нахмурился.

— Давняя. Безделушка.

Я повернулась к нему.

— Хорошо. Я сделаю. Но не «гармонию». Инструментарий. Место, где можно работать, а не бороться с пространством. Стеллажи для сортировки камня. Правильное освещение. Вытяжку для пыли. И этот камень у порога — уберём.

Он слушал, лицо непроницаемым. Потом кивнул, один раз, коротко.

— Ладно. Попробуем. Но если хоть одна полка зашатается...

— Не зашатается.

Он снова хмыкнул. Махнул рукой и отвернулся. Но я видела, как его взгляд на долю секунды задержался на яшмовой птичке.

Воздух в мастерской казался слишком тихим после грохота Гранитного Лома. Я заперла дверь, прислонилась к ней спиной. Дыхание сбивалось. В ладонях до сих пор стояло ощущение шершавого сланца, а в ноздрях — едкая пыль. Пыльник подошёл, тыкнулся холодным носом в мою ладонь, потом отпрянул, фыркнув. Видимо, запах ему не понравился. Он уставился на меня, его зелёные глаза сузились в вопросительных щёлках.

— Всё в порядке, командир, — прошептала я, снимая плащ. — Просто камень. Много камня.

Он не выглядел убеждённым. Развернулся и запрыгнул на верстак, усевшись прямо на стопку дорогих льняных образцов — его излюбленный способ выразить лёгкое неодобрение.

Мне нужен был не эскиз. Мне нужен был план штурма. Я выдвинула нижний ящик стола, где хранились старые, ненужные бумаги. Нашла рулон дешёвой обёрточной бумаги — грубой, серой, с вкраплениями соломы. Она не подходила для тонкой графики, но была прочной и большой. Развернула её на столе, придавила углы медными пресс-папье в форме лягушек — их когда-то выменяла у странствующего торговца за пару тёплых носков. Лягушки смотрели на меня выпуклыми глазами, будто ожидая представления.

Уголь. Я нашла обломок в коробке с рисовальными принадлежностями. Он был лёгким и хрупким. Я зажала его между пальцами, ощутив знакомую шершавость.