Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Каменные стены отдавали сыростью, запах воска и пыли сменился запахом влажного камня и одиночества. Шаги эхом отдавались под сводами. Я шла, не видя ничего, кроме трещин в плитах перед своими ногами. Год. Три заказа. Трактат. Слова вертелись в голове, тяжёлые и бессмысленные, как чужие руны.

Позади раздались быстрые, чёткие шаги. Я узнала их ритм, не оборачиваясь. Эрвин поравнялся, не замедляя хода. Он шёл рядом, смотря прямо перед собой. Его лицо было бледным, в уголках глаз залегли тени усталости, которые раньше я не замечала.

— Поздравляю, мастерица, — произнёс он ровно, без интонации. — Гильдия получила ценный, хотя и спорный, актив. Ваше дело переведено в категорию долгосрочного наблюдения.

Я остановилась, повернулась к нему. Он тоже остановился, слегка развернув корпус.

— Спасибо, — голос мой звучал хрипло. — За всё. За архив. За нотариуса. За… веру в нерациональное.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр. Это было не улыбкой. Скорее, нервным тиком.

— Это было рационально, — поправил он. — Просто потребовалось время, чтобы вычислить оптимальный алгоритм действий. Теперь он определён.

Он слегка склонил голову, сухой, почти невидимый кивок, и пошёл дальше по коридору. Его фигура быстро растворилась в полумраке.

Я осталась стоять на месте. В ушах ещё гудели голоса, в ладонях чувствовалась прохлада стола, за который я держалась. Но под ногами уже не было зыбкой пустоты. Теперь там лежал документ. Условия. Срок. Его репутация.

Я потянула воздух полной грудью. Он был холодным, сырым, но больше не удушающим. Я повернулась и пошла к выходу из Гильдии, к улице, к своему переулку, к мастерской, где ждал Пыльник и верстак, на котором теперь нужно было начинать писать не только сметы, но и историю. Свою историю. По всем параграфам.

ГЛАВА 15. ТЯЖЕСТЬ ВЫБОРА И ПЕРВЫЙ ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ЗАКАЗ

Шаги Эрвина отдавались чёткими ударами по каменным плитам, будто он отбивал такт отступлению. Каждый удар отдавался в висках. Я догнала его, схватив за рукав. Сукно мантии было грубым под пальцами, холодным, как всё в этой Гильдии, и пахло крахмалом и чем-то металлическим — чернилами или озоном. Воздух в коридоре был неподвижен, пыль висела в косых лучах из узких окон, как взвесь моего страха.

— Зачем? — мой голос сорвался, звучал сипло, сдавленно, горло сжал спазм. — Вы рисковали всем. Карьерой. Репутацией. Из-за... чего? Из-за меня?

Он остановился, не отрывая моей руки. Его мышцы под тканью напряглись на секунду, потом расслабились. Повернул голову. Его глаза за стёклами были лишены всякого выражения, только глубокая усталость в тенях под ними и тонкая сеть морщинок у переносицы, которые я раньше не замечала, — следы бессонных ночей над архивами. Он смотрел на меня не как на человека, а как на сложную задачу в своём бесконечном отчёте, на аномалию, которую нужно было аккуратно вписать в параграфы.

— Я ненавижу незавершённые дела, — сказал он ровно, без интонаций, но в его голосе была стальная нить, которой раньше не было. — И неверную каталогизацию. Ваш случай был классифицирован неправильно. Отнести его к дилетантскому знахарству — упрощение. К систематической магии — ошибка. Оставить ошибку в архиве без поправки — нарушение процедуры и проявление профессиональной некомпетентности. Я не могу этого допустить.

Он вынул рукав из моей ослабевшей хватки, поправил обшлаг. Движение было отточенным, автоматическим, но его пальцы, длинные и бледные, были чистыми, без чернильных пятен, лишь на указательном левой виднелась старая мозоль от пера.

— Значит, это лишь исправление ошибки? — прошептала я. В горле стоял ком, мешающий дышать. — Исправление в картотеке?

Уголок его рта дёрнулся. На миллиметр. Это не была улыбка. Скорее, нервный тик, признак колоссального внутреннего напряжения, которое он ни за что не показал бы иначе, слабина в его безупречной броне.

— В какой-то степени. Теперь у вас год. Три заказа от Комиссии. Первого клиента они выберут сами. Будьте готовы к худшему. Их методы предсказуемы. Они подберут того, чьё недовольство будет оглушительным.

Он кивнул, резко и коротко, повернулся и зашагал прочь. Его тень на шершавой каменной стене была чёткой, неумолимой, растворяющейся в темноте коридора, поглощаемой гильдейским чревом. Я осталась, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене. Камень впитывал тепло тела. Его холодная, бесстрастная логика была теперь единственной соломинкой в этом мире. И теперь я держала её конец. И знала, кожей, костями знала — если оступлюсь, упаду, потяну за собой и его. Его безупречный архив, его выстроенную карьеру, его упорядоченный мир, где всё имело свой шифр и полку. Тяжесть этой мысли придавила плечи, вогнала пятки в каменные плиты сильнее любого гильдейского приговора. Теперь я должна была не просто выживать. Я должна была стать безупречным артефактом в его коллекции. Или разбиться, утянув за собой коллекционера.

Утренний свет бил в глаза, выхватывая каждую пылинку в неподвижном воздухе мастерской. Я сидела за верстаком, пальцы водили по шершавому краю папки с отзывами клиентов. Пыльник храпел на своей полке, тихое урчание нарушала только дробный звук. Тилли перебирала бусы из каменной крошки, купленные для нового проекта. Её движения были обычно плавными, но сейчас чётки щёлкали нервно, сбивая ритм.

Три удара в дверь. Не просящие, не предупреждающие. Констатирующие. Я встала, колени дрогнули. Открыла. Юноша в ливрее Гильдии стоял, загораживая свет. Его лицо было лишено выражения, кожа бледная, как у всех, кто годами не видит солнца в архивах. Он протянул свиток. Пергамент был холодным, гладким. Я взяла его. Наши пальцы не коснулись, он отдернул руку раньше. Развернулся. Его сапоги глухо стукнули по ступенькам.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Шнурок на свитке был тугой, из плотного шёлка. Я развязала его зубами — пальцы не слушались. Сургучная печать тёмно-красная, с чётким оттиском. Я надавила большим пальцем. Она хрустнула, раскололась на две аккуратные половинки. Запах ударил в нос — не воск, а что-то химическое, горькое. Клей для архивных печатей.

Развернула. Бумага шелестела, громко в тишине. Чернила были густыми, чёрными, не выцветшими. Каллиграфический почерк выводил имя. «Мастер Гориус». Улица. Задача. Слово «атмосфера» было подчёркнуто тонкой линией, будто насмешка.

— Мастерица?

Я вздрогнула. Тилли стояла рядом, её глаза были широко открыты. Она прочитала имя через моё плечо. Цвет сбежал с её лица, оставив сероватый оттенок.

— Это… это шутка? — её голос был беззвучным шёпотом. — Его… о нём же говорят. Его предыдущий ученик сбежал в горы и стал отшельником.