«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

внутреннего мира, производить надзор за «чужими нациями» и пр. Создание же в 1557 году конфедеративного союза 63 городов, или Конфедерации, должно было повысить (и повысило!) эффективность ганзейской внешней политики, в частности, обеспечивая ганзейским городам защиту от покушений на их интересы со стороны европейских государей. Эти и другие преобразования поставили точку в истории средневековой Ганзы и положили начало новому периоду ее существования в качестве вполне дееспособного института.

На этом фоне происходила перестройка механизма русско-ганзейской торговли по любекскому сценарию, который предполагал минимизацию посредничества трех ливонских городов-«коммун», которое они обрели в XV веке, и прямой выход Любека на русский рынок. Достичь этой цели посредством простого увеличения численности своих купцов, занятых в русской торговле в городах Ливонии и на Немецком подворье в Новгороде, не представлялось возможным, поскольку в активе магистратов Ревеля, Дерпта и Риги находились такие важные козыри, как правовые традиции и постановления ганзетагов о предоставлении их городам исключительных прав в отношениях с русской стороной.

На эти города пришелся основной поток конкурентов, жаждавших прорваться на русский рынок, и к середине 1530-х годов города уже с большим трудом сдерживали приток разных «чужаков», контрабандистов-ранефареров и прочих торговых людей, подвизавшихся в «необычной» торговле. Благодаря подписанию и пролонгации русско-ганзейских торговых соглашений 1510, 1514, 1521, 1535 и 1551 годов, круг конкурентов-неганзейцев значительно расширился за счет купцов из городов «заморской» Ганзы, которые имели доступ к ганзейским привилегиям и могли беспрепятственно вести торговлю с русскими партнерами и в ливонских городах, и на Немецком подворье.

Правовое равенство всех ганзейцев вне зависимости от их региональной принадлежности и авторитет ганзетага как главного гаранта ганзейских привилегий исключали применение ливонскими ганзейцами в отношении «заморян», претендовавших на участие в русской торговле, методов неприкрытого давления, как это делалось в отношении «чужаков» и прочих нежелательных элементов, и тут подспорьем оказался комплекс мероприятий, с легкой руки кого-то из составителей соименной документальной подборки получивший название «ливонских обременений». Представленная в нем дипломатическая документация, касающаяся работы ганзетагов 1540–1559 годов, позволяет воспринимать «ливонские обременения» как явление многоплановое и определенно системное, включавшее в себя введение в ливонских городах всевозможных «новшеств», как то «необычные» пошлины, многократное увеличение весчего, произвольная настройка грузовых весов, ограничение вывоза товаров из Ревеля в Нарву, обязательное участие ливонских бюргеров в сделках «заморян» с русскими купцами на основе машупии, или кумпанств, к чему следует добавить убытки от произвольной расфасовки соли, запрет нанимать иногородних приказчиков (гезеллен), отказ распространять на них льготы нанимателей, нарушение городскими властями условий сделок типа maschuppie в интересах местных бюргеров, расходы на упаковку рассыпной соли в мешки, дороговизна ливонского зерна, которое шло в обмен на ганзейскую соль, запреты на ввоз отдельных ганзейских товаров, ограничение кредитных и денежных сделок, повторное взвешивание складированного товара, взимание «портовых денег». В перечень следует включить и выплату иноземными «гостями» в портах Ревеля и Риги экстраординарной «фунтовой пошлины» (пунтцолля) для оплаты расходов Ганзы на посольство в Москву и на восстановление Немецкого подворья в Новгороде. А сколько еще «ливонских обременений», влекущих за собой большие расходы и неудобства для «заморян», осталось за строкой рецессов! Но даже то, что оставило свой след в документах эпохи, свидетельствует о том, что режим русской торговли, созданный для немецких ганзейцев в ливонских городах усилиями их магистратов, оказался крайне неблагоприятным в плане повышения трансакционных расходов, от величины которых в первую очередь завела рентабельность предпринимательства ганзейских купцов.

Традиционной альтернативой русско-ганзейской торговли в ливонских землях было Немецкое подворье в Новгороде, и Любек мог бы воспользоваться им для реализации своих планов, если бы не ряд обстоятельств. Подворье de jure считалось доступным для всех ганзейцев, обладавших одинаковыми привилегиями, и потому использовать его «на любекский манер» (der Lubschen art) — выражение появится в ганзейской документации во второй половине столетия и послужит обозначением монополии любечан[337] — вряд ли представлялось возможным. К тому же после восстановления подворья в 1514 году первые позиции в его деятельности принадлежали Ревелю, сумевшему со временем ограничить полномочия своего некогда равноправного напарника Дерпта. Да и возможности Немецкого подворья после разорительного пожара 1542 года были невелики. Любек, однако, не собирался от него отказываться, и даже возглавил сбор средств на его восстановление среди «заморских» городов, всячески поддерживал идею его сохранения на ганзетагах 1550-х годов и выступал в роли организатора посольства в Москву по этому вопросу. Расчет был сделан на сохранение конторы, ассоциировавшейся в сознании ганзейцев с незыблемостью их обычаев и привилегий, вследствие чего Любек, выступавший в роли поборника сохранения подворья, уподоблялся их вершителю, гаранту и хранителю, и такой имидж полностью соответствовал его стратегическим расчетам.

В дополнение к этому власти Любека не жалели сил на поиск других комфортных площадок для своей русской торговли, что позволяло им отчасти нейтрализовать «ливонские обременения» и обзавестись надежными плацдармами для внедрения в пределы русского рынка, минуя города Ливонии. Немецкое подворье в Новгороде, которое с подачи Любека стало зримым образом ганзейских привилегий и стягом в их защиту, как место базирования любекских купцов в России будет интересовать руководство Любека только после окончания Ливонской войны. До этого момента ему пришлось считаться с переходом Ревеля как «новгородского стапеля» в 1561 году в шведское подданство и, главное, с последствиями опричного похода на Новгород Ивана IV 1571 года.

«Пилотным проектом» в поисках Любеком новых опорных пунктов, способных содействовать его русской торговле, можно считать Немецкое подворье Пскова, куда гезеллен любечан устремились сразу же после его основания в 1530 году, и позже, по свидетельству путешественника Самюэля Кихеля, купцов из Любека там было очень много[338]. В общем ряду с Псковом пребывали другие центры «необычной торговли» — Нарва, Ивангород, а главное, Выборг. Все они сулили участникам балтийской торговли немалые прибыли, но к началу XVI века уже были основательно освоены ливонскими городами, которые откровенно не жаждали появления там «заморян» и не жалели сил для пресечения их поездок туда в рамках программы «ливонских обременений». При таком раскладе купцам из Любека оставалось только использовать режим «необычной торговли», создателями и основными фигурантами которой в зоне распространения русской торговли являлись все те же ливонские бюргеры. Любечане оказались хорошими учениками, и к середине столетия, как это хорошо видно на примере «выборгских плаваний», существенно потеснили своих «учителей» в этой области. К началу Ливонской войны противостояние Любека и Ревеля по поводу «выборгских плаваний» достигло своего апогея и в целом плохо сказалась на обороноспособности Ливонии, поскольку, во-первых, обе конфликтующие стороны старались в них утвердиться и нарушали торговое эмбарго, а во-вторых, активность ливонцев, действовавших