«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

субсидиях. Ливонцы в свой черед, неискренне поблагодарив собравшихся, заявили о намерении скорректировать решение и привести его в соответствие с привилегиями своего города, благодаря которым они имеют преимущества перед иногородними купцами, включая «заморян», «коль скоро обязаны нести повинности своего города и страны, а также, если нужно, не жалеть со всеми вместе отдать свою жизнь и имущество» (28/8, fol. 37r.–38v.). Капитуляции со стороны ливонцев по вопросу о «ливонских обременениях», как видим, не предполагалось.

Подробное освещение этой ситуации, по-видимому, содержалось в пространном, на четырех страницах, послании городского совета Ревеля в Любек, о котором говорится в копии ответного письма любекских ратманов. Они сочли присланный им текст оскорбительным, «направленным к причинению нам и нашим гражданам убытков, насилия и несправедливостей», исключающим «отказ от вашего неразумного поведения», который единственно мог дать ревельцам шанс на получение помощи из-за моря (28/9, fol. 40v.–40r.). Отмечено также, что к любечанам в Ревеле несправедливо относятся как к врагам, которые «ничего хорошего никогда не делали», вследствие чего «по причине подвинутого рассудка, вопреки всем трудам и справедливости [ «заморян»], а также в нарушение императорского земского мира»[335] ревельцы арестовали у себя любекские товары, в связи с чем их владельцы намерены обратиться к суду императора (28/9, fol. 41r.–42r.).

В своем осуждении ливонцев составители послания доходят до того, что заявляют, будто «намечающийся конфликт с русскими по большей части спровоцирован [их, ревельцев] собственным поиском прибылей, о чем мы, однако, предоставляем судить Богу и не хотим его в том предвосхищать» (28/9, fol. 43v.). В перечне враждебных акций Ревеля здесь также значатся препятствия, чинимые проезду любекских купцов «под некой видимостью права», в то время как датчанам, шведам, голландцам и прочим «чужакам» позволено безбоязненно совершать плавания — надо думать, речь идет о Выборге (28/9, fol. 43v.). Требование прекратить подобную практику и надлежащим образом компенсировать любечанам их убытки подводило итог сказанному (28/9, fol. 43r.).

В ответном слове, представленном в «Ревельских постулатах», господа Ревеля продолжали настаивать на недопустимости плаваний любекских купцов для торговли с русскими в Ивангород, Нарву и Выборг, благодаря которым враги Ливонии усиливали свой экономический и военный потенциал, имели возможность получать стратегическую информацию (28/10, fol. 44v.) и даже строить корабли у берегов Ливонии, на Неве и во многих других местах в надежде устроить блокаду Ревеля (28/10, fol. 44r.). Возвращаясь к ганзейским санкциям с запретами «русских поездок», авторы письма сетовали, что санкции не удерживают «некоторых беспечных людей, совсем забывших христианскую и братскую любовь», от подвоза русским всевозможных товаров, включая вооружение, а также от посещения «чужих» или даже «враждебных» гаваней, а также ранефарии (Ranefarie) в нарушение соответствующих рецессов (28/10, fol. 44r.–45v.).

Подобное поведение «заморян» воспринималось ливонцами с большой долей раздражения из-за массового проникновения на Балтику «чужаков» — голландцев, брабантцев, шотландцев, англичан и датчан, которые «взялись искать необычные места, из-за чего все [ганзейские] города на Балтийском море могут ныне и вовек лишиться своих прибылей», что и заставляет ливонцев во избежание этого зла не жалеть усилий по пресечению «необычных плаваний» всех, кто их совершает (28/10, fol. 45r.). Купцы из Любека, несмотря на многочисленные увещевания и договоренности, также продолжали этим заниматься, а когда ливонцы в своих городах пытались положить конец их «выборгским» или «нарвским плаваниям», они «вопреки христианской законности», забыв о своих собственных прегрешениях, применяли против граждан ливонских городов санкционные ограничения, под которые попали даже товары, которые были закуплены по распоряжению ливонского магистра (28/10, fol. 46v.). В обоснование своей борьбы с нарушителями запретов «нарвских» и «выборгских плаваний», к числу которых относилось много купцов из Любека, представители Ревеля указали на аналогичные преследования в Любеке своих соотечественников во времена датского короля Юхана II, «короля Ганса» (1455–1513), из-за нарушений торговых запретов, которые были приняты в Любеке в период ганзейско-датской войны 1509–1512 годов[336], вследствие чего у ревельцев были конфискованы корабли и товары безо всякого возмещения (28/10, fol. 46 г.).

Прения по проблеме «ливонских обременений», происходившие на Любекском ганзетаге 1559 года, подвели представителей ливонских городов к двум неутешительным заключениям, зафиксированным в заключительной части «Ревельских постулатов»: 1) «Ливония [заморскими] городами оставлена» (28/10, fol. 44v.) и 2) «На ганзетагах нас понуждают к тому, чтобы мы не слишком усердствовали, добиваясь [чего-либо] для себя от ганзейского сообщества» (28/10, fol. 47v.). И действительно, для ливонских городов, в связи с началом военного конфликта Ливонии с Россией оказавшихся в бедственном положении, поездка их ратманов на ганзетаг 1559 года оказалась сродни пресловутому «хождению в Каноссу», поскольку, пройдя череду унизительных расспросов и обвинений со стороны «заморян», никакого содействия в организации обороны страны они так и не получили.

* * *

Дилемма Niedergang oder Übergang (упадок или переход), обозначенная в связи с историей поздней Ганзы в современном ганзеведении, применительно к русско-ганзейской проблематике определенно разрешается в пользу последнего. Первая половина и середина XVI века, прошедшие под знаком реформирования Ганзы и кардинальной перестройки ее организации, были сопряжены с начальной фазой формирования новой модели русско-ганзейских отношений, которая соответствовала условиям повышавшегося спроса на русскую экспортную продукцию на балтийском рынке и невиданного прежде противостояния конкурентов, к которому подключились ганзейские города Ливонии и города «заморской» Ганзы во главе с Любеком.

Состояние русско-ганзейских отношений 40–50-х годов XVI века характеризовалось множеством проблемных моментов, к которым относились представленные здесь ужесточения «гостевых» ограничений в ливонских городах и апробация неформальных, или «необычных», способов товарообмена. Отклонения от ганзейских обычаев проявили себя в распространении торговой кооперации и кредитных сделок, прогрессировавшем разрушении традиций стапельной торговли, появлении новых торговых локусов, отходе от меновой торговли и ее монетизации, возраставшем «эгоизме» ганзейских городов и девальвации правовых основ «старины», усилении административного регулирования международной торговли и в активизации на русском рынке Любека, стремившегося утвердить свой статус главы Ганзы путем расширения собственного торгового хинтерлянда за счет русского Северо-Запада и доминирования в ганзейской торговле с Россией.

1550-е годы многое изменили в облике Ганзы. В 1554 году вместо пунтцолля, этого источника внутренней напряженности, был учрежден единый денежный фонд для общеганзейских нужд, формировавшийся за счет выплат городами квот в виде «контрибуций». В 1556 году в ганзейском обиходе появилась должность синдика, ответственного координатора, а чуть позже было разработано положение о членстве в Ганзе, предусматривавшее обязательное представительство каждого ганзейского города в заседаниях ганзетагов и исполнение принятых ими решений. Члены обновленной Ганзы брали на себя обязательства оказывать друг другу помощь в противостоянии враждебно настроенным государям, решать внутренние споры при помощи специальных коллегий и без обращения к сторонней юрисдикции, вместе выступать против нарушителей