Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

провожали отца. Плач с берега все еще доносился до нас, но уже тише, приглушенней. Наша лодка удалялась и удалялась от берега. И хотя утихла, успокоилась река, я все крепче, до боли в пальцах держалась за гроб. Только здесь, на реке, под этот общий плач поняла я, что вижу отца своего в последний раз, что его никогда у нас больше не будет.

Осторожно, одним только пальцем я дотронулась до отцовских губ. Они не раскрылись, не улыбнулись, только маленькая вмятинка осталась на холодной синей губе отца…

КОНЧИЛИСЬ НАШИ ИГРЫ

Приспела пора копать в огороде и сажать картошку. Мать уже не ставила бражку, а поднималась по утрам еще раньше, чем прежде, и отправлялась в огород. Мы, придя из школы, тоже вооружались лопатами. Но копали мы мелко, плохо разбивали комья, и гряды у нас получались низкие и неровные. Мать оглядывала нашу работу, качала головой, но не ругалась. Дела подвигались медленно.

В субботу, позабыв про обиды, пришли к нам Колдунья с дядей Володей, тетя Тина, тетя Нюра с Костей-околышем, Серафим и Бобалиха. Все с лопатами, все в старенькой одежде. Пришли и без лишних разговоров принялись за дело. Мать тайком смахивала слезы, готовила обед и «руководила», как сказал Костя-околыш. Ленька с Генкой вытаскивали из ямы картошку. Мы с Лизкой резали ее вдоль на половинки, а девчонки перебирали лук, разбирали чесноковины на зубки, шелушили горох и бобы. Прошлым летом эту работу мы делали шумно, весело, с озорством. В воскресенье, к вечеру, артелью управились с посадкой. Покончив с работой, мы помогали вытаскивать стол и табуретки в ограду и ели там вместе со взрослыми, как заправские работники.

Мать благодарила соседей, а нам снова наказывала, чтобы, когда вырастем, жили как люди, чтобы не с сусеками, а с соседями.

Этим летом кончились наши игры. Соседки, как и прежде, заходили к нам и по делу, и просто так, попроведать. А я все чаще думала: «Вот сенокос подходит. У кого ж теперь люди узнают, когда косить начинать? Все теперь, наверное, перемешается, и, может, некоторые даже без сена останутся…»

Но как-то после ночного дежурства зашел к нам Евдоким Кузьмич. Матери дома не было. Кузьмич снял в сенках рабочую тужурку, умылся, поговорил о том о сем. Я принесла из чулана кринку молока, достала хлеб. Кузьмич от еды не отказался, а Леньке велел достать с сарая вилы, грабли да литовки. Поел Кузьмич, свернул козью ножку и отправился под навес. Он, как и отец, бывало, все внимательно осмотрел, ощупал. Грабли с поврежденными зубьями вместе с неисправными литовками и вилами отложил в сторону. Докурил цигарку Кузьмич и принялся за дело. Когда пришла мать, все уже было излажено. Кузьмич сидел под навесом на бревнах, дымил козьей ножкой и с теплой печалью глядел на Нинку с Васюткой, возившихся с Семкой. Мать присела подле Кузьмича, и они тихо о чем-то стали разговаривать.

В воскресенье рано утром Евдоким Кузьмич явился с женой и привел с собою еще двух пожилых мужчин в выгоревших форменных фуражках. Мать оживилась, разбудила нас и велела поживее одеваться. После завтрака мужики закурили на дорожку. Ленька посадил Семку на цепь, чтобы не увязался за нами, а караулил бы дом. Пес, пока мы не вышли из ограды, все скулил, все вилял хвостом и все протягивал то одну, то другую лапу.

У Леньки на ремне через плечо висела отцовская кожаная сумка. Из нее торчали горлышки бутылок с молоком, заткнутые бумажными пробками, и зеленое луковое перо. Там же лежали бруски — литовки отбивать, сахар, соль да махорка для мужиков, потому что самосаду нарубить не догадались.

Я несла голубой эмалированный чайник. В него мать сложила вареные яички, кружку с маслом, ложки и обмылок, завернутый в полотенце. Хлеб, картошку и все прочее, сложенное в заплечные мешки, несли мужики, вышагивая вслед за нами, закинув грабли да вилы на плечи. Дошли до карьера. Здесь был перекат: кончался подъем и начинался спуск. И всякий раз, когда мы шли с покоса или на покос, здесь отдыхали. Отец снимал фуражку, клал подле себя, оглаживал усы и волосы, закуривал и смотрел вдаль, на Комасиху, на луга, на далекие скалистые горы.

Только сели отдыхать, как земля под нами мелко задрожала, и вскоре из карьера донесся грохот: там взрывали породу. Я вздрогнула от близкого взрыва, посмотрела на всех, на заводские дымы внизу и подумала: «Отца нет больше, а в жизни все как было: и люди живут, и камень взрывают, и мы на покос идем…» — и сама себе удивилась, как по-взрослому рассудила все.

Только мы успели миновать переезд как по линии загрохотал товарный поезд. Машинист, высунувшись в окно, улыбнулся, что-то крикнул и помахал фуражкой. Евдоким Кузьмич и дяденьки, что шли помогать нам косить, тоже помахали фуражками.

Состав уже скрылся в темном пихтаче, а шум его еще долго отдавался в горах. «И поезда идут, как ходили, и люди работают, — снова поразилась я. — Значит, надо и нам жить, и матери помогать, жалеть ее. Правильно Серафим говорил, что когда все вместе — легче…»

Спустились к лесной речушке, которая в засушливое лето местами почти пересыхала. Какие-то два парня, с Леньку ростом, засучив штаны, стояли по колено в воде и рыбачили. Оказывается, даже в этой речушке рыба водится! А мы сколько раз ее перебредали и ни одной рыбешки не видели. К речке, нам навстречу, вытянулось по лесной дороге стадо коров, которых гоняли теперь в ночь. Завидев нашу Девку, я отдала Леньке чайник, подбежала к ней, погладила по теплой шее и дала корочку хлеба.

Пришли на покос, сложили возле шалаша пожитки и, не мешкая, взялись за косы. А мне мать велела сперва похозяйничать.

Я принесла воды, смородиновых веток, ободрала с них листья, ополоснула, наломала помельче, затолкала в чайник и приспособила его на огонь. Чай со смородинником лучше, чем с вареньем! Отец всегда такой чай кипятил. Затем стала убирать поклажу в шалаш, подальше от солнца, и все наблюдала, как Евдоким Кузьмич обучал Леньку косить. Он поставил его с собою в ряд, показал, как держать косу, враз с ним замахивался косой, враз переступал. Ленька сначала часто запинался косой, сбивался, но постепенно взмах его делался уверенней, шире, и выкошенный ряд выравнивался.

Показалась мать, постояла, посмотрела, прижав ладонь к груди, и тихо, дрогнувшим голосом сказала:

— Так, мужики, так. И Ленька вот…

На Кузьмиче белая рубаха, как у отца, — и я с остановившимся