Восхождение Плотника - Антон Панарин

подрубать доски. Подгонка размеров шла муторно, пару раз топор соскальзывал и вонзался в землю рядом с моей ступнёй. Но никаких травм я не получил. Как будто аура неудач слабела рядом с ведьмой.

Закончив с подгонкой досок, я затащил их в избу и принялся укладывать. Подгонял кромку к кромке, делая так чтобы между досками осталась щель в полпальца. На стройке бы меня за такое уволили. Но здесь и сейчас это было оправдано. Благодаря этим щелям будет какой никакой приток воздуха, что позволит влаге не застаиваться и своевременно испаряться.

Благодаря тому что смерть дышала в спину, а жива снимала усталость, дело шло быстрее. Доска за доской, новый пол покрывал горницу. Я работал от дальнего угла к двери. Когда половина пола была застелена, пришло время перетаскивать мебель.

Стол на трёх ногах и лавку, стянутую верёвкой я не милосердно вышвырнул на улицу так что они окончательно сломались. Шкафчик с оторванной дверцей полетел туда же. А вот сундук, тяжёлый как гроб был весьма добротным, его я вытащил едва не сорвав себе спину, но всё же вытащил. Следом за сундуком принялся выносить всякую мелочёвку. Горшки, плошки, корзины.

Я перетащил всё на улицу и начал сдирать оставшиеся гнилые доски. Рвал их как пластыри. Быстро, без жалости. Гнилая древесина отрывалась легко. Летела в кучу на улицу, оставляя за собой чёрные лаги, которые я тут же принялся зачищать и обмазывать живицей.

К вечеру я закончил с полом. Качество, прямо скажем, было ниже плинтуса. Щели, неровности, разная толщина досок. Но пол не скрипел. Не прогибался. Не проваливался под ногой. Я конечно старался соскоблить лезвием топора поверхность досок, но это не рубанок и даже не шкурка, выровнять доски в идеал не вышло.

Я вставил нож между половиц проверяя зазоры. Прошёлся по горнице из конца в конец. Пол был готов. Добротный, корявый, но прочный. Если выживу, то принесу инструмент и доведу всё до идеала, а пока и так сойдёт.

Я выпрямился, разогнул гудящую спину и почувствовал как руки дрожат от усталости. Мозоли на ладонях лопнули и кровоточили. Колени ныли так, будто я простоял на них неделю.

Ведьма поднялась с печи. Прошлась по горнице, притопнула ногой. Покачалась на пятках в другом месте. Провела взглядом по стыкам и швам.

Я стоял и ждал. Как на приёмке объекта. Когда комиссия ходит с умным видом, а ты стоишь и молишься, чтобы они не заметили тот косяк в третьем подъезде.

— Топорно, — произнесла Пелагея. — Но сносно.

Два слова. Но для меня они прозвучали, как государственная премия. В тот же момент мой живот напомнил о себе и громогласно заурчал. Я целый день на ногах, рубка, колка, подгонка. Калории горели как уголь в топке паровоза. А ел я последний раз часов в пять утра.

Ведьма посмотрела на меня и улыбнулась. Она залезла в печь, вытащила оттуда завёрнутый в тряпку каравай. Чёрный, плотный, с запахом тмина и бросила его мне.

— Заслужил, — сказала она и махнула рукой прогоняя меня на улицу.

Поймав каравай я прижал его к груди, как сокровище. Тёплый и мягкий хлеб, как будто его совсем недавно испекли. Сейчас бы корочк унатереть чесночком и посолить…

Сев на крыльце я стал поглощать каравай словно ничего вкуснее в жизни не ел. Каравай исчез за пять минут. Я съел его целиком, до последней крошки. Желудок благодарно затих. Силы не вернулись, но тошнотворная слабость отступила.

Солнце садилось за деревья. Тени удлинялись, ползли по болотным кочкам. Температура падала. Вечерний холод забирался под рубаху.

Я оглядел окрестности. Ночевать в избе мне явно никто не предложит. Да я бы и сам не стал. Внучка ведьмы и так натерпелась от прежнего Ярика. Мне в её доме делать нечего.

Рядом с избой росла старая берёза. Толстая, с раскидистой кроной. У корней было относительно сухо. Мох пружинил под ногами. Не перина, конечно, но и не болотная жижа.

Я привалился спиной к стволу. Кора была шершавой и тёплой. Жива мягко потекла в поё тело через спину. Крохотный ручеёк, но приятный. Как грелка в холодную ночь.

Устроился поудобнее. Вернее, попытался. Поудобнее здесь было понятием растяжимым. Корни впивались в задницу. Холод лез снизу. Болотная сырость пропитывала одежду.

Кашель начался через пять минут. Сухой, надсадный, рвущий горло. Лёгкие хрипели и свистели. Каждый вдох давался с боем. Болотный воздух был худшим, что можно придумать для больных бронхов. Влажность, холод, испарения гнили.

Я кашлял так, что берёза тряслась. Согнулся пополам, зажимая рот рукавом и в свете луны увидел что на ткани остались красноватые пятна. Это была кровь.

Глава 18

На рукаве красовалась слизь с прожилками крови. Очевидно лёгкие сдавали. Да и ещё бы это было не так. Таймер то тикает.

— Чёртово болото, — прохрипел я сплёвывая на мох.

Натянув ворот рубахи на нос, я стал дышать через ткань, пытаясь согреться. Помогало слабо. В лесу то и дело что-то ухало, смех лешего проносился над кронами и исчезал без следа. Спать если честно было жутковато. Да и попробуй усни, когда знаешь что можешь не проснуться.

Дверь избы скрипнула и на крыльцо вышла внучка ведьмы. память услужливо подсказала её имя. Девочку звали Злата. Она замерла на пороге, кутаясь в шаль, а в руках держала что-то свёрнутое в рулон.

Злата спустилась с крыльца и осторожно подошла ко мне на расстояние вытянутой руки. Свёрток оказался шерстяным одеялом. Толстым и тёплым. Я даже ощутил от него аромат козьего молока.

Я посмотрел на Злату снизу вверх. Лицо девушки было бледным в лунном свете. Страх в глазах остался, но ещё там появились лучики решимости, с которой человек делает то, что считает правильным. Она протянула мне одеяло и я тут же его принял.

— Спасибо, — сказал я голосом севшим до болезненного хрипа. — Прости за тот случай, я не хотел.

Злата посмотрела мне в глаза и покачала головой.

— Ты не виноват. Бабушка мне всё объяснила. Теперь я знаю что ты совсем другой человек.

— Он тоже не желал тебе зла. Просто оказался растяпой. — прохрипел я кутаясь в одеяло.

— Это уже не важно. — вздохнула Злата, развернулась и ушла в избу.

Дверь закрылась скрипнув петлями, от чего вздохнул и я. Был бы хоть кусочек сала, я бы смазал петли, но и этого у меня не было. Зато дверь теперь закрывается, а это уже что-то.

Я сидел под берёзой, кутаясь в одеяло. Шерсть была грубой, колючей,