Корабль костей и зубов - Карина Халле

— Кто-то скажет, что да, — осторожно отвечаю я. — Как бы то ни было, мое имя на тебе означает, что ты принадлежишь мне. И дело не только в духовной, душевной или интимной связи. Это способ уберечь тебя от остальных. Это кодекс Братства.

— Ты хочешь сказать, что не клейми ты меня черепом со своими инициалами, меня бы передавали по кругу и насиловали все члены твоей команды? Ты так ими гордишься, а меж тем они кучка безумцев и насильников.

Я качаю головой, понимая, почему она заблуждается.

— Кто-то из них безумец, а кто-то, возможно, был насильником. Я не слежу за ними круглые сутки и не сужу за то, что они творили до того, как вступить в мою команду. Но есть и другие способы причинить тебе вред, милая, и не все они связаны с сексом. На карту поставлены вещи куда более опасные.

— Например?

— Природа выживания.

Она в отчаянии взмахивает руками.

— Ты и твое бесконечное оправдание выживанием! Что за черт побери это вообще значит?

— Это значит, что если бы я тебя не защитил, команда попыталась бы тебя сожрать.

Я оставляю эту правду висеть в воздухе, пока брови Марен хмурятся.

— Сожрать? — повторяет она. — П-почему?

— А почему ты съела сердце своего мужа?

Ее хмурый взгляд становится еще глубже.

— Потому что я… потому что это была месть. Я хотела отомстить за то, как он обращается со мной все эти годы. Хотела показать ему, кто я на самом деле.

— Ты могла просто вырвать его сердце. Не обязательно было его есть.

Она с тревожным трудом сглатывает, на долю секунды на ее лице проступает тень стыда, прежде чем оно вновь становится холодным.

— Я съела его, потому что такова наша природа. Мы — свирепые звери, ты сам так сказал. Мы едим человеческие сердца не только потому, что они вкусные — поверь, это было лучшее из всего, что я пробовала, — но и потому, что это заложено в нашей натуре. Это питает нас куда сильнее, чем печень или почки мужчин, или мозги и сердце любой рыбы.

Она произносит всё это с вызовом, словно подначивая меня испытать к ней отвращение.

Разумеется, я не испытываю ни малейшего отвращения. Я называю ее сородичей свирепыми зверями лишь потому, что так оно и есть, и в моих глазах это высочайший комплимент, который только можно сделать женщине.

— А что, если я скажу тебе, что я и мое Братство — такие же? — решаюсь на признание я. — Что, если твоя кровь дает нам то же самое?

— Кровь? — ощетинивается она. — Ты имеешь в виду кровь русалок? Да, я знаю, она дает вам магию.

— Нет, милая. Я имею в виду кровь любого живого существа. Желательно человеческую.

— Что, как у миног? — спрашивает она, проводя аналогию с нашими подводными собратьями.

Я тихо улыбаюсь.

— У миног. Летучих мышей. Комаров. В каждой деревне, в любом уголке мира есть байки о таких созданиях, как мы, — существах, которым необходима кровь, чтобы выжить, — точно так же, как у них есть легенды о таких, как ты. Вся штука в том, что мир, не желающий верить в сверхъестественное и магию, с легкостью отмахивается от нас обоих, и тем не менее мы существуем. Мы существуем вовсю.

— И как вас называют?

— Вы, в смысле люди? — уточняю я, ценя то, что она отделяет себя от них. — По-всякому, в зависимости от того, откуда ты родом. В здешних краях нас называют мандруго. Дома мы звались дерг-дулай. Но сами себя мы именуем Братством Крови.

— Но я же видела, как ты ешь обычную еду.

— Мы можем есть еду, — отвечаю я. — Некоторые даже любят это дело. И ром с вином, разумеется, без этого никуда. Просто еда нам не нужна для выживания. Хотя, полагаю, это не совсем так, раз мы в принципе не можем умереть.

— Вы не можете умереть? — Она смотрит на меня с ужасом.

Я облизываю губы. Мне, конечно, совсем не улыбается рассказывать ей, как меня прикончить, но и врать не хочется. Не после того, как она была со мной так откровенна.

— Как ты уже успела заметить, дышать нам особо не нужно. Без крови мы ослабнем, и для нашего тела это станет чистейшей пыткой, но от жажды мы не умрем. Единственный способ покончить с нами — это снести нам голову или вырвать сердце, сжечь дотла или разнести в клочья. Во всех остальных случаях, — я щелкаю языком о зубы и ухмыляюсь ей, — мы бессмертны.

Ее брови взлетают вверх, глаза распахиваются синими лунами.

— Хочешь сказать, ты будешь жить вечно?

Я пожал плечом.

— Так говорят.

Ее губы беззвучно формируют следующий вопрос, прежде чем она произносит его вслух.

— Сколько тебе лет? Когда ты родился?

— Не в этом веке. — Я выдерживаю паузу. — И не в предыдущем тоже.

— Значит, ты родился в шестнадцатом веке?

— Чуть успел запрыгнуть в уходящий поезд. 1596 год, — отвечаю я.

Она присвистывает.

— Достойно уважения, капитан Баттиста. Мы, сирены, живем около трехсот лет.

— А тебе сколько?

— Двадцать шесть.

— Пожалуй, маловата для меня.

Она неуверенно улыбается, но улыбка быстро увядает, и ее пальцы касаются ожерелья.

— Твоя дочь. Разве она не была… одной из вас?

Я знал, что этот вопрос прозвучит.

— Да. Была. Пока хотя бы один из родителей принадлежит к нашему роду, ребенок тоже становится частью Братства. Но загвоздка в том, как именно мы ими становимся. Девочки обращаются в двадцать один год. Мальчики — в тридцать пять. После этого мы становимся бессмертными и застываем во времени. Но до этого возраста мы люди и, трагично то, что можем погибать точно так же, как они.

— То есть все на корабле — такие же существа, как ты? Эти парни?

— Все юнги — да, но они уязвимы. Мы даже не разрешаем юнге Джону или Барту сражаться, пока им не исполнится тридцать пять. Рисковать их жизнями без лишней нужды не стоит. Им, конечно, очень хочется, и навыки у них имеются, но я считаю это излишним.

— И Седж…

— Я же говорил тебе раньше: Седж — человек. Я не шутил. И раз уж он человек, то падет жертвой проклятия Нериссы. Именно поэтому нам нужно вернуться на их корабль и спасти его. А затем мы захватим судно и погонимся за «Ночным ветром».

— Вы никогда не догоните «Ночной ветер», ты сам об этом говорил.

— О, — отвечаю я, сгибая пальцы и совершая ими круговые движения в воздухе. — Но магия, которую даровала мне Венла,