Корабль костей и зубов - Карина Халле

Честно говоря, я тоже верю. Выражение преданности и непоколебимой решимости на лице Рамзи заставило бы пойти за ним любую толпу.

Да, он делает это ради Седжа. А для тебя? Он просто выпьет твою кровь.

Я знаю, этот внутренний голос прав. Но в то же время сердце начинает биться слишком громко, колотясь о ребра, словно какая-то часть меня хочет верить, будто ради меня он поступил бы точно так же. Будто я сама хочу, чтобы он поступил так ради меня.

Я сглатываю подступивший ком и вспоминаю то, что говорила себе.

Я буду распоряжаться своей судьбой до самой смерти.

Теперь Рамзи переводит взгляд на меня.

— Они тебя обижали? — спрашивает он, и его челюсть напрягается.

Я качаю головой и показываю ему свои путы, пытаясь донести: это они.

Он склоняет голову, изучая меня, черты его лица смягчаются, и в глазах вновь загорается тот самый чертовски раздражающий огонек.

— Не могу сказать, что виню их. А ты, мэм?

Затем он выпрямляется и смотрит на нас обоих.

— Не переживайте. У меня есть план. — Он направляется к двери.

— Эй! — кричу я, пытаясь дотянуться до него. Он останавливается, и я указываю на цепь. — Вытащи ее изо рта! — Но, конечно, мои слова сливаются в невнятное мычание, и я звучу точно так же, как в те времена, когда у меня еще не было языка.

Рамзи на мгновение всматривается в мое лицо, и я понимаю, что он все расслышал. Затем он просто бросает:

— Нет, — и уходит прочь.

— Ублюдок! — кричу я ему вслед. — Ты двуличный, самовлюбленный придурок-недоносок!

Он издает смешок и бросает на меня взгляд через плечо.

— Это я тоже понял. И ты не ошибаешься. А теперь, если позволите, у меня есть капитан, от которого нужно избавиться.

Он покидает комнату, а я бросаюсь на ноги, подпрыгивая и бесясь у двери в отчаянном желании сбежать, но он захлопывает ее прямо перед моим носом и запирает замок.

Я испускаю крик разочарования и со злости бьюсь плечом о дерево, но оно не поддается. У нас не остается выбора, кроме как ждать, какая судьба нам уготована.

Часть третья

Переправа

ГЛАВА 24

Марен

Я помню день, когда открыла истинную сущность Эрика. Не просто заподозрила, что он способен на жестокость, а прочувствовала это на собственной шкуре. Мы еще не поженились, но парой недель ранее, во время долгого путешествия к берегам Дании, он сделал мне предложение. Я ответила согласием, и это было первое слово, которое мне удалось произнести отчетливо.

Эрик удивился. Не тому, что я согласилась выйти за него замуж, а тому, что я вообще смогла заговорить. Помню, мне показалось, что его радость была какой-то фальшивой, а улыбка не достигала глаз. Тогда я подумала, что он, возможно, и не хотел, чтобы я отвечала согласием, но всё оказалось куда сложнее: он вообще никогда не хотел, чтобы я говорила.

Приближаясь к порту и преодолев Ла-Манш, я как-то раз рассказала шутку. Мы сиживали за ужином с парой офицеров военно-морского флота, приятелей Эрика, которые поднялись на борт на юге Англии. Они плыли с нами на заключительном отрезке пути домой.

До того момента я произнесла лишь несколько скромных фраз в присутствии этих мужчин, поскольку еще не чувствовала себя достаточно уверенно в разговоре. Но в чем я действительно преуспела, так это в умении слушать и разбираться в людях, и я вспомнила шутку, которую Ходжес рассказывал Дафне. Это была шутка про моряков, про все те порты и женщины, что встречались им на пути.

Помню, тогда она показалась мне весьма фривольной — определенно из тех шуток, что мужчины травят друг в друге компании, — и потому, сама не знаю почему, я почувствовала себя смелее и решила повторить ее. Мне казалось, эти мужчины сочтут меня забавной или интересной. Раньше меня никогда не считали ни забавной, ни интересной, и хотя в первые месяцы на побережье Новой Испании, когда я была странным маленьким существом, Эрик явно опекал меня больше, со временем он будто потерял ко мне интерес. Я надеялась, что если другие найдут меня занятной, то и он снова обратит на меня внимание.

И вот за ужином я открыла рот и рассказала ту шутку.

Офицеры пришли в восторг. Они были шокированы тем, что сорвалось с моих губ, но тем не менее рассмеялись. Несмотря на военное прошлое, в них чувствовалась непринужденность, с которой мне было комфортно, и я решила, что всё прошло на ура.

Но позже тем же вечером, вернувшись в нашу каюту, Эрик орал на меня до тех пор, пока его лицо не покраснело, а изо рта едва ли не пошла пена. Он кричал, что я опозорила его перед людьми. Что они подумают, будто у него распутная, неотесанная девица, которая никогда не сможет занять место при дворе. И неважно, что Эрик был лишь третьим в очереди на престол и вряд ли когда-либо стал бы королем, да и не хотел этого, — он посчитал, что я унизила его перед друзьями.

Когда я попыталась возразить и сказать, что им понравилось, раз они смеялись, он заявил, что они были обязаны смеяться из уважения к нему, а сама я вовсе не смешна, после чего ударил меня по лицу так сильно, что я отлетела с кровати, а в глазах заплясали искры. Это было первое проявление насилия после того, как мне отрезали язык, и я никак не ожидала столкнуться с ним от его руки.

Легко теперь, оглядываясь назад, говорить, что я не замечала тревожных звоночков. Но я замечала. Я была слишком молода, чтобы по-настоящему осознать их значение, ведь у меня не было представления об отношениях между мужчиной и женщиной, за исключением моих собственных родителей, которые относились друг к другу очень нежно и ласково (по большей части). И тем не менее я знала, что такое опасность, и чувствовала, когда что-то шло не так.

И я все равно осталась, потому что какая-то часть меня искренне верила, что я стану исключением и любовь решит все мои проблемы. Когда-то я была сиреной, что охотилась на людей. В собственных глазах монстром была я. Я и подумать не могла, что мужчины могут быть монстрами сами по себе — даже после того, как пропала моя мама.

Шло время, и я чувствовала себя все более и более загнанной в ловушку. Чем сильнее он бил меня, оскорблял, плевал в меня, издевался надо