Корабль костей и зубов - Карина Халле

в тебе веры, — говорит он, и его глаза ярко блестят. — Мы вернем «Ночной ветер». Оказывается, Нерисса бросила свою команду здесь ради моей, и теперь капитаном стал Стерлинг. Я намерен вернуть свой корабль, свою команду, а этим парням — их ведьму.

— Вам их никогда не догнать.

— Но ты же помнишь, что дар ветра принадлежит мне, — говорит он, кивая на паруса. — И она наполняет их изо всех сил. Пусть уйдет пара дней, но мы настигнем «Ночной ветер», помяни мое слово.

— Когда за штурвалом Стерлинг, они вполне могут изменить курс и больше не плыть в Акапулько, — пытаюсь сказать я.

Он хмурится и прикладывает ладонь к уху.

— Что ты сказала? Прости, тебя трудно понять с этой штукой во рту.

— А-а-а-арх! — рычу я, пытаясь броситься на него, но костлявые руки мгновенно хватают меня и удерживают на месте.

— И именно поэтому я оставлю все как есть, — замечает Рамзи. Он кивает матросам. — Отведите ее обратно туда, откуда взяли. Седж останется со мной на палубе. — Он ухмыляется Седжу. — Теперь ты будешь моим старшим помощником, идет?

Несмотря на усталость и ужасный внешний вид, Седж кивает, выглядя вполне довольным.

Меня же тем временем уводят прочь, и я проклинаю Рамзи до самого его гроба.

Шум волн, разбивающихся о нос корабля, вырывает меня из беспокойного сна, тело онемело, а в местах, где впились веревки, ноет от боли.

Я медленно перевожу взгляд на окно: солнце как раз начинает садиться, окрашивая небо в оттенки пурпурного и розового. После того как команда спустила меня обратно сюда, я добрый час колотила плечом о дверь, пытаясь ее выломать, или старалась разбить стекло иллюминатора, хотя прекрасно понимала — пролезть в этот узкий проход с моим аппетитным задом нет ни единого шанса.

Затем я заснула, обессиленная до предела событиями минувших суток. И хотя Седж пробыл моим соседом по этому тесному трюму всего несколько часов, я уже скучаю по нему. Я рада, что теперь он первый помощник Рамзи в этом плавании, но где-то в глубине души мне хочется быть для капитана чем-то большим, чем просто груз и будущие припасы.

Я делила свое тело с этим мужчиной. Я обнажилась перед ним так, как никогда прежде не обнажалась перед Эриком. Он излился внутри меня, пока я возносила его к вершинам наслаждения, и я действительно увидела то небесное блаженство, что он мне обещал.

Для меня это что-то значило, и мне стыдно в этом признаваться. Он показал мне, как двое людей могут поистине соединиться на физическом уровне — настолько глубоко, что это почти казалось духовным. Конечно, вскоре после этого я осознала, что этому человеку нельзя доверять и что он по-прежнему остается моим врагом. Но отбросить все это на несколько мгновений и испытать такую божественную связь заставило меня понять, почему сирены сами ищут мужчин ради собственного удовлетворения.

А еще это помогло мне осознать, почему они убивают мужчину, когда заканчивают им пользоваться. Что, по сути, я и пыталась сделать.

Сделай ты это с ним, и ты больше никогда не сможешь ощутить удовольствие от его члена, — напоминает мне голос. Я ненавижу то, что этот голос прав. Есть даже шанс, что я буду скучать по обществу Рамзи, примерно так же, как можно скучать по жужжащему над ухом комару.

Но когда дверь открывается и входит Рамзи с тарелкой еды в руках — и то, и другое выглядит чертовски соблазнительно, — мне приходится мысленно приказать этому голосу заткнуться.

— Принцесса, — приветствует он меня, закрывая за собой дверь. — Должен сказать: хоть в своем подводном царстве ты и была принцессой, я сомневаюсь, что это звание тебе еще подходит. Думаешь о принцессе — и представляешь кого-то чопорного, официального, кто смотрит на всех свысока. Это совсем не про тебя. Разве что за исключением последней части.

— Чего тебе надо? — пытаюсь сказать я сквозь цепь, но мои слова получаются не только бессвязными, но и едва слышными.

Он медленно приближается, гулко стуча сапогами, останавливается прямо передо мной и опускается на корточки. Я бросаю взгляд на тарелку в его руке. На ней лежит сырая рыбья голова; знаю, многим это покажется неаппетитным, но от одного вида у моего желудка от голода заходится мучительное урчание.

— Я хочу, чтобы ты была хорошей девочкой, — говорит он.

Я свирепо гляжу на него и пытаюсь забрать тарелку, но он отводит ее в сторону.

— Так хорошие девочки себя не ведут, мэм. — Он ставит тарелку за спину, а затем протягивает руку, захватывая мой подбородок большим и указательным пальцами, заставляя меня смотреть ему прямо в глаза.

— Знаешь, один из наших трюков как Братства — это способность подчинять людей своей воле? — говорит он низким, бархатным голосом. — Некоторые из нас могут заставить их делать практически что угодно, или по крайней мере заставить их ослабить защиту. Это так сильно облегчает охоту на них. Но на тебя, моя дорогая, это никогда не действовало. Я пытался, разумеется, но толку не было. Ты никогда не сдавалась. Это одна из многих вещей, которые мне в тебе нравятся, пусть она меня точно так же и бесит.

Я сердито ворчу, хотя в груди вспыхивает гордость за то, что мне удалось устоять перед его сверхъестественным внушением.

Он крепко держит меня.

— Всё потому, что ты такой же монстр, как я: не ночное создание, а порождение моря. Если бы люди во всем мире знали, на что мы оба способны, они бы трепетали перед нами. Разве не очевидно, что мы созданы друг для друга? Мы могли бы править морями как владыки новой империи — темной империи. Ты никогда не была рождена принцессой, Марен. Ты создана, чтобы быть королевой. Быть может, моей королевой.

Я не верю ни единому слову, слетающему с его губ.

Хорошая речь, думаю я, продолжая сверлить его взглядом.

— Хмм, — издает он кривую улыбку, а его глаза скользят по моему лицу. — Полагаю, тебе нужно время на раздумья. Впереди у нас долгий путь, так что времени предостаточно. И, чтобы ты знала, я в курсе, что Стерлинг держит курс на Акапулько. Даже без тебя в качестве товара они захотят придерживаться нашего привычного маршрута галионов. Как говорится, старые привычки умирают с трудом. Пройдет совсем немного времени, и я воссоединюсь со своим кораблем и командой. Что подводит меня к следующему вопросу…

Он отпускает мое лицо и подается ближе — до тех пор, пока перед глазами не остаются лишь