Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Нам не верилось, что мы улетаем, и мы так были утомлены, что едва стояли на ногах. Кресла в самолетах для облегчения веса были убраны, вместо них вдоль фюзеляжа сделаны были металлические скамьи. Вовочка сел впереди меня у окошка, я за ним, вещи всех пассажиров были грудой свалены в середине. Долго длилась погрузка, наконец самолет закрыли, и он зарулил на старт. У пулемета поместился солдат. Как мы отделились от земли, я совсем не заметила. Наш «Дуглас» сопровождали четыре истребителя. Мальчик не отрываясь смотрел в окно, а я смотрела на его спину и думала: «Долетим? Не долетим? На что летим? Что ждать? Спасу ли его?». Потом вынула записную книжку и записала все свое чтение последнего времени, пометив запись: «В перелете с Бергена на полюс[257]… 14 сент<ября> 1942 г.».

Над Ладогой летели так низко (чтобы с берегов не заметили немцы), что, казалось, воду можно зачерпнуть рукой, а от пропеллера нашего на воде шла рябь. Погода была дивная. Посредине Ладоги увидали нечто вроде крепости на каком-то островке. Несколько раз попадались целые стада выжженных танков, еще какая-то крепость. Мальчик поминутно вскрикивал: «Мама, смотри, смотри!» У него и голод, и сон прошли. Летели мы без остановок, перелет длился 5 часов. Часа за полтора до Москвы мы попали в густые облака, и пришлось подняться выше их. Это было очень неприятно. Кровь прилила к голове и так стучала в висках, что казалось, жилы лопнут. В страшном грохоте самолет как будто висел неподвижно, потому что под нами была сплошная вата и для глаза не было заметно поступательного движения. Иногда в разрыве на секунду, на страшной глубине, мелькала земля и сейчас же скрывалась.

У меня были с собой специальные тампончики для глушения звука, но я их не вложила в уши ни себе, ни Вовочке – от волнения всё забыла. Всех вокруг тошнило, и поминутно то один, то другой стремглав бежал в хвост, где была уборная. Иногда, при наклоне машины, туда летели и чемоданы. Нас не рвало, но мальчик сидел белый как бумага. Я легла на лавку – стало легче. Знаками показываю ему, чтобы он тоже лег, но нет, он до самой Москвы ни на секунду не оторвался от окна. Когда самолет сел в Московском аэропорту, мы не имели силы сами выйти из машины – нас вынесли на руках. Долго мы стояли в поле, приходя в себя. Наконец я собралась с силами позвать носильщика, и он понес все до камеры хранения. Вещей не хотели брать, я едва уговорила кладовщика. Он сжалился над нами, мы ведь были едва живы, и взял вещи. С маленькими чемоданчиками в руках мы двинулись в город и прежде всего спросили, нет ли тут поблизости рынка. Рынок был. Кое-как мы до него доплелись, купили цельный белый хлеб, сырых яиц, помидор и тут же жадно стали есть. У нас был такой вид, что, проходя мимо, люди останавливались и глядели на нас с жалостью. С рынка мы прямо поехали в столовую Союза, где, как было уговорено, должны были встретить Сашу. Там первый попался нам Федин[258]. Он хотел нас обнять, но побоялся «сломать» – так мы были худы и жалки. Мы стояли наверху лестницы, когда Вовочка с криком «Папа!» бросился вниз. Так произошла наша встреча после ровно трехмесячной разлуки…

Кошмар московской зимы уже не входит в тему о блокаде. Скажу только, что 10 октября мы получили путевки в Болшево, в санаторий для ученых «Сосновый бор». Вовочка пробыл там до 1 декабря, я уехала раньше. Этот месяц и 20 дней были последним счастьем в его жизни. И если б удалось сломить железную волю неумолимых чиновников и додержать его там до весны, может быть… может быть, он был бы жив!

В Болшеве мы встретились со своим земляком, шахматистом Романовским[259]. Физически и духовно это была развалина. В Ленинграде у него в течение одного месяца умерли жена и четыре дочерей. Он все говорил: «Моя катастрофа!» Я знаю, что его и сейчас преследуют кошмары Ленинграда, иногда по ночам его охватывает безумие. Он очень полюбил Вовочку и играл с ним в шахматы – иногда вничью.

То же Болшево подарило нам дружбу таких прелестных людей, как муж и жена Семенченко[260], он – проф<ессор> химии Моск<овского> университета, она – врач. По их любви к мальчику они мне дороже многих и многих старых знакомых…

На этом я заканчиваю свою запись блокады. Далеко не все вошло сюда из пережитого. Я писала торопливо, только чтоб удержать главные вехи. Я передавала только факты. Изложение получилось сбивчивое, несоразмерное, плана я не составляла, мне хотелось только сбросить с плеч и передать бумаге тяжкий груз воспоминаний. Я даже считала обязанной себя это сделать. Эта работа, конечно, не сняла с меня страшного бремени этих лет, печать блокады и необъятного несчастья, которое она мне принесла, останется на мне до конца жизни. И муж и я – мы оба убитые люди. Я знаю, что взялась за непосильную задачу. Блокада ждет своего певца – масштабов Достоевского и Блока. Я только описала нашу общую долю бедствий и те картины и встречи, которые попались на моем пути.

В заключение приведу отрывок из письма, полученного из Ленинграда, от нашей молоденькой соседки по Петровскому Муси (Марии Захаровны) Сокольской. С семьей Сокольских мы были дружны много лет подряд и в свое время, когда им приходилось туго, помогали им чем могли. В благодарность за это они взялись последить за сохранностью наших новых двух комнат в квартире Пфефферов и находящихся там спасенных от разграбления вещей – словом, того уголка, где я «свила новое гнездо». Им ничего не удалось сохранить – и вот как это вышло.

Письмо Муси (от 14/ VI – 43 г.)

Многоуважаемая и дорогая Лидия Леонидовна! Очень виновата, что до сих пор не собралась Вам написать, но не судите меня строго: мы с Лизой все силы напрягаем, чтобы хоть как-нибудь пережить этот момент и не умереть с голоду. Кроме того: все мы, и Лиза, и мама, и я, лежали в госпитале в продолжение 3 месяцев с цингой и последней степенью дистрофии. К нашему великому огорчению, ничего утешительного по поводу Ваших книг мы сказать не можем. Когда Вы, Лидия Леонидовна, уезжали, то в Вашей квартире оставались следующие вещи (идет перечисление. – Л. С.). Кроме того, у военного