Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

просит не медлить с отъездом. Чего бы это? Читаю снова «Карамазовых» – потрясена! Шью Вовочке шубу из второй твоей – сама! Что получится – не знаю. Уложиться мне поможет Анна Эдуард<овна>, возьмет специально на это время бюллетень. Тороплюсь с письмом – пришли от Тихоновых. Целую, жду вызова и посылки. Л.

Телеграмма от Саши:

Вызов обещан ближайшее время привези аттестат зрелости университетский диплом рукописи Саша.

Записочка от Марии Константиновны:

Лидочка милая! Вот Вам пока 200 р., потом будут еще. Волнуюсь, как с Вашим отъездом. Не застревайте здесь долго, чорт с ними, с вещами, не базируйтесь на самолет и на вызов. Кстати, если Вам надо спешно отправить письмо Саше, я могу устроить с почтой ЦО «Правда». Вот еще что. Вы говорили, что у Вас есть бумага. Тихонов даже взволновался, это услышав. Он до бумаги – зверь. Если можно, пришлите с Шурой что есть бумажного. Привет, Ваша М. Неслуховская.

Теперь расскажу, что со мной сделали в НКВД и чем все кончилось.

Дело в том, что мне из Москвы прислали вызов как «жене писателя с сыном». Во-первых, никаких «жен» Моск<овский> союз <писателей> вообще не имел права вызывать; во-вторых, произошло расхождение в документах, потому что по Лен<инградскому> союзу я сама значилась как писательница.

(Помог Тихонов. Он позвонил Маханову[246], тот в НКВД и сказал им, что я единственная оставшаяся в живых родственница Пушкина и чтобы препятствий никаких не чинили. И вот в том самом бюро пропусков НКВД, где накануне на меня орали, сегодня передо мной распахивали двери и предлагали присесть. Я могу с твердой уверенностью сказать, что, если бы не магическое имя прадеда, и мальчик, и я погибли бы в Ленинграде. Это он вывез нас из Ленинграда, он дал прописку в Москве, он устраивал мальчика в больницы, он кормил и одевал, он дал жилье и он же приютил прах своего праправнучка в старых родовых могилах в Донском музее, где никого не хоронят[247]…)

Этот последний неожиданный удар от НКВД я едва перенесла – я заболела от отчаяния – нас все равно что приговорили к смерти. Пробраться между Сциллой и Харибдой было легче, чем ускользнуть от истребительной ярости ленинградских блокадных властей.

Вот письмо Саше от 7 сентября и моя телеграмма ему и его ответная:

Дорогой Сашенька! От тебя ни единого слова, на две телеграммы никакого ответа. Сегодня послала третью, трагическую, срочную. Дело вот в чем: я получила вызов, Союз дал командировку, управхоз все справки. Затем Союз написал отношение к начальнику обл<астной> милиции с просьбой выдать мне пропуск в Москву. Но милиция меня направила в бюро пропусков НКВД. Там мне ответили, что сами этого вопроса разрешить не могут, а должны снестись с Москвой, проверить вызов. Вызов они у меня взяли. Сегодня пришел ответ, что пропуск дать нельзя, потому что вызов написан неправильно. Написано «вызывается жена писателя» вместо «писательница с сыном». Отказ совершенно резонен, ибо «женам» Союз никаких командировок давать не может. Каким же образом произошла эта роковая ошибка? Как же ты не проследил? И ведь Фадеев же знает, что я член Секции переводчиков, литератор с 16-летним стажем! Благодаря этой ошибке теперь не только не дают пропуска, но и вызов тот оказался недействительным. Надо все начинать сначала. Ради Бога, скорей устрани ошибку, пусть скорей дадут настоящий вызов, точный: «писательнице с сыном». Проследи сам выполнение. Дальше ждать нельзя, мы гибнем. Десятого нас выселяют из маминой комнаты, на Петр<овском> жить невозможно территориально и из-за того, что меня там возьмут в ПХВО[248], и тогда я окончательно пригвождена к Ленинграду. Кроме того, Вовочке как иждивенцу в будущем месяце не дадут карточки, он должен идти на работу, а работать он не может, он ходить не может! Нас на время приютила Тамарина тетка (до решения вопроса с выездом) – дальше мы на улице, без средств, и идет зима. Мы в отчаянном положении. С другой стороны, я получила бумагу от Попкова с требованием выехать из Ленингр<ада> 25-го числа. Тогда меня спас вызов, и дело сладилось. Теперь же он оказался недействительным, и по новому правилу необходим пропуск, и все рухнуло. Обыкновенная эвакуация кончилась, да без пропуска мне все равно и ехать некуда, а оставаться здесь тоже нельзя. Наше положение отчаянно, впереди гибель. Скорей, скорей новый вызов. Пишу точно такое же письмо на адрес Союза с майором Прудченко, что скорее дойдет. Одна еще надежда здесь на Тихонова, завтра с утра буду у него. Ведь, кроме всего, нам же и не на что жить. Отчего ты не отвечаешь? Целую. Л. Пиши только на Союз. На пл. Урицкого больше нельзя. Вызов нужно срочно, немедленно, «писательнице с сыном на работу».

Телеграмма <Саше>:

Москва отказала пропуске как жене хлопочи немедленно новом вызове как писательнице с сыном.

Сашина ответная:

Вызов послан обоим сдай Мануйлову книги Петровском папочкины сочинения фотографии Вестника Европы[249] целую.

Прежде чем распрощаться с Ленинградом, расскажу о той духовной атмосфере, которой я дышала в августе и сентябре, когда «обычное было для нас ужасным, а ужасное – обыкновенным»[250]. После маминой смерти я отслужила отпевание и панихиду по ней у Князя Владимира. Мы жили в ее комнате, и я продавала ее вещи. К сороковому дню комната уже почти совсем была пуста. Каждый звук и шорох гулко отдавались под сводчатым потолком. И вот в сороковой день легли мы спать, каждый в своем углу, между нами все громадное, 55-метровое пространство. И вдруг около маминой кровати за ширмой послышалось легкое шуршание, шарканье, потом легкий звук, как когда она клала свои часики на ночной столик. Потом все смолкло, и вдруг я почувствовала, что она стоит рядом с моим изголовьем. Я не испугалась, я совершенно спокойно и точно поняла, что она пришла проститься. Дальше опять была тишина, потом еще шарканье и шорох, и все кончилось… Утром мальчик спросил у меня: «Мама, что это у нас было ночью?» Я говорю: «Ничего, деточка, это дом оседает от бомб и трещат половицы». Только много спустя, уже в Москве, я при нем рассказала отцу, что у нас было, и мальчик только посмотрел на меня, ничего не сказал. Он тогда еще понял, что это приходила проститься бабушка. В день его годовщины[251], 3 июля 1945 года, я записала в своем дневнике:

«Теперь даже блокада