Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Приходила Аня, отдала ей долг вещами. Приходила при ней хамка, которая взяла у меня за 100 рублей картину – будто я ей 20 р. должна осталась. Я ни копейки ей не должна, но она обозвала меня нахалкой и принялась кричать, с ней еще какая-то была. Я отдала ей 20 р., лишь бы убралась. Думаю, она подослана здешней старой ведьмой. Вот, Саша, каково мне жить! Вовочка сегодня опять ходил в военкомат на регистрацию, и каждый день какая-нибудь неприятность. Другой раз кажется, голова лопнет. Она и болит же у меня, кстати.

Около 10 августа мы пережили новый кризис и новый удар по нервам. Телеграмма Саше:

Маминой квартиры выселяют десятого мы отчаянии.

Опять я куда-то ходила, хлопотала, металась, опять получила отсрочку. Этого же 10-го числа Саша писал мне:

Дорогая Лидуша, Кетлинская улетает завтра, во вторник. Прибавляю пару слов к первому письму. Я уже узаконился, прикрепился к распределителю на Арбате и с места в карьер получил по пропуску пачку табаку, каковую и препровождаю тебе. Кроме того, подсыпаю небольшую порцию в оба письма. В желтом чемодане посмотри автографы Гоголя. Вес нулевой, положи их на дно чемодана. Весь V том пропал, Шецко ушла, Афанасьев уволен – и в издательстве как-то даже были разочарованы, что кто-то из гоголеведов остался в живых. Само собой, что никаких денег не добиться. Хочу, по крайней мере, прочесть доклад и продемонстрировать снимки с рукописей. Привези дневник (черные тетради). Не думай, что там только лирика, есть и литературные заметки. Постарайся пристроить книги хотя бы даром, только не давай, не давай на посрамление сволочам! Египетскую красавицу с лампой директуар подари Куприянову. Войди в контакт с шоферами во дворе. Супруги Недоброво[236] прожили за полтора мес<яца> 9 тысяч (включая дорогу, самолет, гостиницу писат<ельскую>, столовую и пр.). Значит, тебе и Вовочке нужно 5–6 тысяч на месяц. Иначе будет очень мизерабельно: видит око, да зуб неймет. Да и с помещением трудно. У Цявловского балованная прислуга, старуха 75 лет, с капризами. Пока что лажу с ней. Но если вселится целое семейство, то не ручаюсь. К тому же негде и лечь. Есть еще только одна пустая кровать без матраса. Я, впрочем, закидывал удочку на этот счет, но старушка бормочет что-то неопределенное. Хорошая старушка, богомольная, но для тебя неподходящая. При этом и мое-то вселение еще не санкционировано Цявловским из Ташкента, хотя и я писал, и Сережа <Бонди> писал. Итак, остается только гостиница, что облегчит и вопрос о прописке (командировка обязательна, а Вовочка в качестве твоего иждивенца – я об этом уже говорил с Кетлинской). Самолет с багажом будет стоить около 600 р. Советую взять с собой пару одеял (потеплее), подушки, простыни, ножи, вилки, ложки, чашки и пр., уложить можно в портплед[237], который держать в руках как ручной багаж, не давая взвешивать. На всякий случай хорошо бы запастись пачкой папирос для весовщика. Надеюсь выхлопотать льготный багаж на предмет пушк<инских> реликвий – сверх нормы. А раз сверх нормы, то вообще будут не так придирчиво строги. Побольше мелких бебехов[238], свертков, как было у Поляковых. Целую вас крепко. Жду не дождусь увидеть вас обоих, уписывающих обед в писательской столовой. Надеюсь, вы оба воспрянете духом и телом, как только насытитесь хлебом, да еще белым. Нынче летом 20 лет нашего с тобой союза. Тогда и теперь! Получение писем (одно через Инбер, два через Кетлинскую) подтверди телеграммой. Кажется, всё. Не сердись, если наткнешься на какие-нибудь глупости и советы невпопад. Я ведь ничего не знаю, что в данный момент у вас творится. Твой Саша. Вовочка пусть припишет как-нибудь. Хочется увидеть его почерк. Завтра буду еще раз говорить с Фадеевым насчет вызова в Москву. Пока еще не имею сообщить ничего точного и определенного. К списку книг, которые надо спасти от гибели, присоедини папочкины[239] сочинения: статьи в переплетах, иностранное обозрение, книгу о К. Марксе и пр. Все на Петровском. Хорошо бы сохранить <книги> «Рим» и «Элладу» <В.> Вегнера, <Н. К.> Шильдера, «Средние века»[240] <М. М.> Стасюлевича, <И. Е.> Забелина, м. б., купят морячки. Папочкины сочинения отправь в Академию наук. Насчет охраны кварт<иры> поговори с юридич<еским> консульт<антом> на Невском у остановки 12-го номера (направо от Арки). Приезжают люди из Перми и даже поклона не привозят от уважаемого братца[241]. Хорош! Каверин сказал мне: «Мы вас там уже хоронили».

Вот еще одно Сашино письмо – от 12 августа:

Дорогая Лидуша, сегодня получил телеграмму, по-видимому, она послана до получения моих писем. Жду еще телеграммы с подтверждением, что письма получены. Писем было три. Хлопочу, насколько хватает энергии, о вызове. Но сейчас есть некоторые затруднения. Фадеев не отказывает, но просит обождать некоторое время. Ситуация ежедневно меняется. Я, со своей стороны, пристаю, надоедаю, но в пределах сохранения приличия и достоинства. В благожелательности Фадеева уверен. Но и для него есть трудности. Телеграмма меня испугала. Что случилось? Посылаю записку с внезапной оказией – через ред<кцию> «Смены» (при посредничестве Лени Пантелеева[242]). Целую. Саша.

В середине августа, когда я раз пришла в Союз <писателей> за обедом, была передана под расписку выписка из протокола заседания Ленинградского исполкома за подписью Попкова, Пономарева[243] и какой-то Сучкиной, в которой значилось: «Ленисполком решает: обязать городскую Эвакуац<ионную> Комиссию не позднее 25 августа 1942 года эвакуировать из г. Ленинграда в обязательном порядке следующих работников искусств и писателей». Далее стояло: «№ 66 Слонимскую Л. Л.». Когда я прочла эту бумажку, у меня потемнело в глазах. К 25<-му> я не могла поспеть выехать. Немедленно Саше полетели телеграммы с просьбой хлопотать о вызове, вызволять как знает. Я еще энергичнее принялась все распродавать, а также обшиваться на дорогу – сшила из второй отцовской шубы шубу мальчику.

А эта бумажка, повергшая меня в такое отчаяние, вдруг сослужила мне необыкновенную службу. Я поняла, что если показать ее на Петровском, то меня немедленно освободят от трудповинности – как посылать на трудповинность лицо, находящееся под таким высоким покровительством? Ведь бумага за подписью Попкова об эвакуации лично меня в то время, когда общая эвакуация из Ленинграда давно закончена, будет воспринята жактовскими болванами как забота обо мне высших властей. Успех превзошел все мои ожидания! Когда я пришла в жакт, там сидела целая районная комиссия по трудповинности: управдом, квартальный Титов и председатель райсовета. Увидев меня, они буквально подскочили