Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Эти моряки, молодые, веселые, интеллигентные и добрые люди, всячески старались мне помочь – и все с шутками, со смехом. Когда им выдавался паек, они говорили «у нас сегодня танец живота» и т. п., и эти простые шутки смешили меня до слез – так мне необходима была хоть капля веселья, чтобы жить. Оба они, бедняги, погибли той же осенью в море, как мне потом написали. Причем механик все смеялся над цыганкой, которая предсказала ему смерть от воды, потому что он уже тонул и не потонул в Ханкё[224] и теперь считал себя заговоренным. А в Анат<олия> Вас<ильевича> была влюблена какая-то девушка-пианистка. Она ходила к нему, и он подкармливал ее чем мог. Однажды пришла и упала на дворе, не дойдя до его квартиры. Она умерла тут же, на дворе, раньше, чем успела приехать вызванная им карета <скорой помощи>.

С Петровского я таскала дрова, вещи, книги, которые надо было продавать в Штабе и книжным магазинам. Много посуды купили у меня во дворе разные бабы. Я уходила с Петровского с таким тяжелым мешком за спиной, что буквально шаталась. Книги покупали у меня в Штабе какие-то люди, а также писательская Книжная лавка и магазин на Невском (бывший Меллье)[225]. Все самые ценные книги, а также семейные портреты и 2–3 бабушкины картины я уложила в Штабе в две корзины и два сундука, и через месяц или больше после нашего отъезда их перевез оттуда в Пушкинский Дом Мануйлов[226], так же как и несколько вещей, которые я дала сохранить Марии Конст<антиновне>. Любимую мою пальмочку (финиковую) я отдала в питомник за 150 р. Мамину громадную пальму Хамеропс за 500 р. купило Таврическое садоводство для Смольного. Бабушкины чудесные картины – сколько полотен – разошлись по разным чужим рукам за гроши. Я плакала, когда снимали и уносили эти картины, глядевшие на меня со стен с детства… Но продать было лучше, чем бросить, – хоть что-то я за них получила. Многие вещи, из самого ценного маминого хрусталя и фарфора, я продала в комиссионный магазин (бывш<ий> «Александр»[227]): также некоторые платья, свои костюмы, свои и Сашины пальто. Вовочкины вещи (из некоторых он вырос) купил на квартире старший дворник Алексеев для своего мальчишки и еще какая-то женщина. Два красивых одеяла я снесла в скупочный пункт. Главная же продажа шла дома. Я расклеивала на людных местах объявления с нашим адресом и часами приема. Несмотря на то что милиция старательно срывала все подобные объявления, как только их наклеишь, народу к нам ходило очень много. Попадались очень неприятные и страшноватые люди, но приходилось идти на риск. Милиция срывала эти объявления для того, чтобы люди как можно меньше могли реализовать добра в свою собственную пользу. Все оставленное немедленно попадало в руки управдома и милиции, и они грабили досыта. Никогда не забуду, как какая-то отвратительная еврейка, наторговавшись до сипоты, купила чудесный мамин туалет и шкаф цельного красного дерева в стиле Жакоб. Этот шкаф, зеркальный красавец и старый друг, никак не хотел уходить – в дверь не пролезал, и его пришлось вытащить через окно. Это открытое окно стало для нас предметом серьезного беспокойства. Бывало, мы отсутствовали одновременно, и к нам мог влезть кто угодно. Вырученные деньги я хранила в маминой кровати, завалив их грудой рваных тряпок.

Перед отъездом у меня, несмотря на гроши, за которые продавались вещи, скопилось 14 000 рублей. Эти деньги я разделила пополам, себе и Вовочке (на случай какой-нибудь беды) и сшила для них каждому из нас по мешочку: ему – с зелеными завязками цвета юности, надежды, себе – с красной и зеленой, как цвета огней трамвая № 23, который ходил к нам на Петровский – к дому, к уюту. Нам не помогли эти заветные цвета…

Когда началась наша распродажа, к нам однажды сунула нос штабная активистка, та старая ведьма, что погнала мальчика на колку дров. Она пришла якобы покупать, а на самом деле просто поглазеть на мамино бывшее богатство – окинула всё злобным взглядом и ушла. Сколько раз она срывала в подворотне мои объявления! Весь Штаб знал, какая у мамы богатая квартира. Обокрали ее всего один раз, но комиссии разные шлялись к ней постоянно. Раз пришел комендант (не Рудзь, а его предшественник) во главе какой-то комиссии и с гордостью говорит им: «Тут у нас бабушка Пушкина живет!»

Третьим местом моих продаж (кроме Петровского и Штаба) был тротуар у булочной на Конюшенной, где все лето, несмотря на гонения милиции, процветала маленькая толкучка. Тут можно было купить и продать всевозможные мелочи на деньги и хлеб. Сюда я носила разные мелкие вещи подешевле, полный чемодан всякой всячины, и довольно легко распродавала. Однажды застигла меня там бомбежка. Когда я снова вышла на улицу, тротуары, мостовая – все было засыпано розовыми бумажками. Я не сообразила, что это такое, и ни одной не подняла. Потом, когда все уже было убрано, мне сказали, что это были листовки. Серьезной помехой для продажи на Конюшенной были обстрелы. Как только раздавалась тревога, надо было мгновенно всё складывать и бежать со всех ног – иначе хватала милиция! Я должна была поспеть пробежать проходной двор у Капеллы прежде, чем закроют ворота на Мойку. Это большой кусок, и один бог знает, как мне удалось ни разу не попасться и благополучно добежать до дому. Я не знаю вообще, как мне удалось выдержать и уцелеть в этой жизни «ниже нуля». Всем решительно испытаниям – моральным и физическим – подвергла меня судьба, как будто интересуясь степенью моей выносливости. Я так и звала себя: «подопытное животное». Самым тяжелым (хуже голода, торговли, таскания тяжестей и изыскивания средств пропитания) была борьба с властями. Казалось бы, в обстановке блокады естественна и необходима атмосфера взаимной помощи. Особенно эта помощь естественна и необходима по отношению к людям, пострадавшим от врага. Так бывало во все века и у всех народов, когда «начальство» защищает свою страну и своих людей, а не самих себя и людей бережет. Это и есть настоящая оборона, и такая оборона останется в веках как героический моральный подвиг. Увы, таким подвигом ленинградским властям гордиться не приходится. Я и моя семья были жертвами немцев, но помощи я